WWW.NEW.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание документов
 

Pages:   || 2 |

«УДК 882-3 ББК 84(2Рос=Рус)6З 38 Дизайн переплета — Андрей Подошьян Книга издана в авторской редакции Захарова Н.В. З 38 Верните мне дочь! / Наталья Захарова. — М.: Вагриус, 2007. — ...»

-- [ Страница 1 ] --

Наталья Захарова

ВЕРНИТЕ МНЕ ДОЧЬ!

УДК 882-3

ББК 84(2Рос=Рус)6З 38

Дизайн переплета — Андрей Подошьян

Книга издана в авторской редакции

Захарова Н.В .

З 38 Верните мне дочь! / Наталья Захарова. — М.:

Вагриус, 2007. — 304 с .

ISBN 978-5-9697-0409-1

Иногда красивая романтическая история любви заканчивается большой трагедией,

разрушающей жизни многих людей. Так случилось у российской актрисы Натальи Захаровой,

которая вышла во Франции замуж, родила дочь и вскоре была с ней разлучена французской юстицией .

В своей книге Наталья Захарова рассказывает о девяти годах попыток воссоединения с дочерью, а также очень личную и, разумеется, небеспристрастную, историю взаимоотношений с французским правосудием, с официальными лицами и известными людьми во многих странах мира .

УДК 882-3 ББК 84(2Рос=Рус)6 Охраняется Законом РФ об авторском праве ISBN 978-5-9697-0409-1 © Захарова Н.В., 2007 © Пушкина О.В., предисловие, 2007 © Леонтьев М.В., послесловие, 2007 © Оформление. ЗАО «Вагриус», 2007 Содержание Оксана Пушкина. Урок французского Похищение в аэропорту «Шарль де Голль»

Детектив Маша Двуликий Янус Развод «Рецидивистка»

Скорая помощь КПЗ Судья Мари-Жанн Симонен Улитки в коробке Тряпичная кукла Монте-Карло О чем молчит мадам Гигу Кремль «Стереть образ матери из сердца Маши»

Свидание Голодовка Судья Сильвиан Ольц Пасха Судебное заседание Подарок ко дню рождения «КОПЕС»



Пожар Пять стран Совета Европы против Франции Разговор с Жераром Капером Допрос у следователя Фабиан Пус Девять лет ада Михаил Леонтьев. Заложники системы Посвящается моей любимой дочери Машеньке и всем детям, разлученным со своими родителями Урок французского За десятилетнее существование моей передачи «Женский взгляд» я встретилась с сотнями интересных людей и рассказала об их удивительных судьбах. Но, пожалуй, история актрисы МХАТа Натальи Захаровой и ее дочери Машеньки, всколыхнувшая всю Россию и никого не оставившая равнодушным, выделяется из всех своим поразительным драматизмом .

В 2000 году я познакомилась с Наташей в Париже и сделала передачу, где рассказала о ее маленькой дочке Маше, которая живет во Франции в разлуке со своей мамой. После выхода программы и многочисленных публикаций в прессе последовали активные действия международных общественных организаций, дипломатов, российского правительства и самого президента России в защиту девочки. Но и по сей день русская француженка Маша, помещенная, по решению суда города Нантер, в приемную семью, не возвращена своей маме. Все, что произошло с девочкой, она не забудет, наверное, никогда.. .

В мирное время, в цивилизованной стране, после развода с мужем-французом у Наташи отнимают ребенка. Ей, не знакомой с механизмом судебно-административной системы, представляется, что произошла какая-то чудовищная ошибка, недоразумение, что судьи внимательно прочтут ее дело, выслушают ее доводы и вернут дочь .

Но нет, все как раз наоборот. В нарушение всех законов о правах человека Маше запретили говорить на своем родном языке, читать русские книжки и смотреть русские мультфильмы. В результате девочка совсем забыла свой язык. Ее маме было позволено встречаться с ней не более раза в месяц и говорить с дочерью только по-французски. И все это делалось в «интересах ребенка», хотя, как говорят французские адвокаты, само понятие «интерес ребенка» довольно размытое, не имеет точного определения: его толкование зависит от мнения судьи .





Как могла, Наташа добивалась справедливости, проявляя твердый характер и сильную волю, противостояла жестокой, хорошо отлаженной системе. Она смогла организовать огромную кампанию в прессе, на радио и телевидении, создала собственную ассоциацию «Защитите Машу», довела свое дело до Европейского суда по правам человека, получила поддержку сорока пяти стран Совета Европы. И все это из-за любви к своей дочери, ради возможности всегда быть вместе, растить ее и заботиться о ней. Мать решила бороться с государством. Государство, естественно, стало защищаться .

Прошло почти девять лет, девять лет упорной изматывающей борьбы за дочь. Против Наташи французские судьи возбуждают уголовное дело и приговаривают ее к трем годам тюремного заключения. Ей чудом удается спастись и вернуться в Россию, а Маша живет по-прежнему в приемной французской семье... За эти годы Наташа практически разорилась, забыла о своей профессии и личной жизни, но она и по сей день не перестает добиваться воссоединения со своей дочерью. Дорогой ценой платит мать за свой искренний, доверчивый русский характер, но, может быть, он и спасает ее, дает силы выстоять .

И вот Наташа написала книгу, где подробно и пронзительно рассказала о том, что произошло в декабре 1998 года, когда у нее отняли Машу, и как затем развивались события.

В ней есть все:

любовь, ненависть, месть, разлука с ребенком, редкие встречи с ним матери под неусыпным оком сотрудников социальной службы, судебные решения по делу Натальи Захаровой, приговор ее к трехлетнему заключению и многое другое. Несмотря на напряженность действия, повествование захватывает уже с первых страниц и до конца читается с большим интересом. Мне кажется, эта история никого не оставит равнодушным, ведь она является еще и хорошим предупреждением о том, что может ожидать тех, кто думает создать семью за рубежом .

Чтобы написать такую книгу, нужно большое мужество. И я хочу пожелать ее героине скорейшего воссоединения со своей любимой дочерью, а книге — много читателей .

Оксана Пушкина,автор и ведущая программы «Женский взгляд»

ПОХИЩЕНИЕ В АЭРОПОРТУ «ШАРЛЬ ДЕ ГОЛЛЬ»

Я никогда не забуду этот день 9 июля 1998 года .

Париж. Лето в полном разгаре. Жара сорок градусов .

Я укладываю чемодан, собираясь в отпуск в Москву к своей родне. Моя маленькая дочь Маша радостно складывает игрушки в рюкзачок .

— Сегодня вечером мы уже увидим бабушку? — улыбаясь, спрашивает она .

— Да, котик. Давай поторапливайся!

— Мама, мне жарко. Хочется пить .

Я приношу из кухни графин с водой и только собираюсь налить в стакан, как вдруг граненая, тяжелая пробка выскальзывает из моих рук и с резким стуком падает на стеклянную поверхность столика. По нему расползаются трещины .

— Ужас, Маша! — вскрикиваю я. — Я разбила столик!

Маша испуганно смотрит на него .

— Не люблю, когда бьется стекло, — расстроенно говорю я. — Это плохой знак.. .

Я собираю осколки и выбрасываю их в мусорное ведро .

Чемодан давно собран, проверяю наши паспорта и билеты. Раздается телефонный звонок. Это моя подруга Мирей .

— Все в порядке, рейс не перенесли? Самолет не запаздывает? — беспокоится она .

— Нет, нет. Мы уже едем в аэропорт. — Я бросаю взгляд на часы. — Такси, должно быть, внизу .

— Твой бывший так и не объявлялся? — интересуется Мирей .

— Нет. Никаких признаков жизни. Но я сообщила о нашем отъезде в полицию .

— Твой адвокат в курсе вашего отъезда?

— Да. Он заверил меня, что все в порядке. Мы уведомили Патрика об отъезде заказным письмом, хотя вот уже второй год у меня нет о нем никаких новостей .

Мы садимся в такси и едем в аэропорт «Шарль де Голль». Предвкушение отпуска в кругу семьи наполняет меня радостью. Этот отъезд в Москву словно глоток свежего воздуха. Маша тоже довольна. В холле аэропорта, присев на лежащий в тележке чемодан, она напевает песенку, убаюкивая своего плюшевого белого медвежонка. Наконец-то она увидит свою русскую бабушку — какая радость! Наконец-то она познакомится со своей семьей, о которой я ей так много рассказывала!

Мы направляемся к паспортному контролю. Я протягиваю таможеннику паспорт.

Он берет его и внимательно рассматривает, затем неожиданно встает и говорит мне:

— Подождите, пожалуйста .

Он знаком подзывает двоих полицейских, которые просят нас пройти с ними в отделение к дежурному офицеру. Там, к моему удивлению, я вижу в глубине соседней комнаты напряженно застывший силуэт моего бывшего мужа: Патрик делает вид, будто нас не замечает. Дежурный офицер в упор разглядывает меня. Ему лет тридцать: худощавый, с острым подбородком, короткой стрижкой и колючим взглядом. Он долго изучает мой паспорт и направляется туда, где прячется Патрик. Я вижу, как они о чем-то быстро говорят, но не слышу слов. Офицер нервно куда-то звонит .

Мы ждем. Проходит полчаса. Час. В отделении душно, нечем дышать. Маша, терпеливо сидя у меня на коленях, играет со своим мишкой. Я потихоньку дую ей на шейку, чтобы не было так жарко .

Проходит еще полчаса. Ожидание становится невыносимым. Кажется, что офицер просто забыл о нас .

Услышав об окончании регистрации на рейс Париж — Москва, я направляюсь к полицейскому, сидящему за стойкой .

— Извините, почему нас здесь держат? Что происходит? Сколько нам еще ждать? Регистрация на наш рейс уже закончилась .

— Офицер вами занимается, — вежливо отвечает он. — Присядьте, мадам .

Маше жарко .

— Мама, я хочу пить. Почему мы не едем к бабушке?

— Не знаю. Подожди еще немного, мое сокровище, — успокаиваю я дочь .

Время идет. Ждем. Жара становится невыносимой. Я вижу, что Маша устала. Я улавливаю обрывки разговора двух полицейских за стойкой.

Один спрашивает другого:

— А что, собственно, она ждет?

— Не знаю, какая-то проблема с ребенком .

— Какая проблема?

— Кажется, она хотела уехать с дочкой в Россию, а ее бывший муж против. Как обычно, семейные дела .

Слышу объявление:

— Закончилась регистрация пассажиров на рейс «Аэрофлота» Париж — Москва .

Мое терпение на исходе, я обращаюсь к полицейским:

— Извините, наш самолет улетает.. .

— Мадам, нужно подождать... Офицер.. .

Полицейский не успевает закончить фразу, как из соседней комнаты тот внезапно появляется и холодно бросает мне:

— Этот самолет улетит без вас. Ваш чемодан уже выгружен .

Я ничего не понимаю .

— Почему мы не можем улететь? Наша бабушка ждет нас, — говорю я. — Вот телеграмма, вот мое заявление в полицию об отъезде. Что вам нужно?

— Мадам, вами занимаются... — угрожающе обрывает офицер .

— Моя дочь хочет пить. Можно нам хотя бы выйти отсюда?

— Нет, нельзя!

От удивления я не в силах вымолвить ни слова .

Даже полицейские за стойкой недоуменно глядят на него. Офицер подзывает их, и они эскортируют нас в кафе как «заложниц». Пассажиры с любопытством оглядываются на нас .

— Мама, — теребит меня Маша, — ну когда же мы полетим в Москву?

— Ангел мой, я не знаю. Я ничего не понимаю.. .

После кафе по-прежнему в сопровождении полицейских мы возвращаемся в отделение. Мой бывший муж все еще там.

Полицейские сменились, и, надеясь, что они смогут внести ясность, я с надеждой обращаюсь к ним:

— Скажите же наконец, чего мы здесь ждем? Наш самолет уже улетел.. .

— Ваш муж не хочет, чтобы вы уезжали в Москву. Вы должны вернуться домой, — отвечает один из них .

— Но моя семья ждет нас, хочет увидеть девочку! — протестую я .

Полицейский пожимает плечами:

— Сожалею, мадам, но все решает офицер .

Мы вновь чего-то ждем. Маша уже хочет спать. Я требую позвать офицера. Он выходит злой и раздраженный.

Пытаясь сохранить спокойствие, я прошу его:

— Послушайте, если я не могу улететь, верните по крайней мере мой чемодан и паспорт. Мы сидим здесь уже четыре часа! Ребенок страдает от жары и хочет спать. Разрешите нам вернуться домой .

Офицер взрывается, переходя на крик:

— Вы недовольны? Вы хотели сбежать в Россию с дочерью и оставить ее там! Нам все о вас известно! Здесь я решаю, могу вас держать сколько захочу. Ясно?

Я удивленно улыбаюсь:

— Оставить мою дочь в России? Никогда такая мысль не приходила мне в голову! Да если бы я хотела «сбежать» в Россию с дочкой, зачем было заявлять о своей поездке в полицию и лететь самолетом, да еще из Франции! Это смешно!

Озлобленный вид офицера, его крики пугают Машу. Она вцепляется в меня дрожащими ручонками. Я успокаиваю дочку, прижимаю к себе .

— Месье, вы виноваты во всем, что с нами произошло, вы лично! Из-за вас я не увижу свою семью, — я сдерживаюсь, чтобы не заплакать. — Где наш чемодан?

От моих слов офицер заводится еще больше; не обращая внимания на сжавшуюся от страха Машу, он орет на меня:

— Что? Вы осмеливаетесь мне хамить?! Вы не в России! Ну, погоди, я тебе покажу, где раки зимуют... Дрянь советская!

Он поспешно скрывается в соседней комнате, откуда появляются три женщины-полицейские, которые быстро выводят нас из здания аэропорта и заталкивают в «черный воронок» .

— Мама, куда мы едем? — шепчет в испуге Маша. — К бабушке?

С безучастными лицами полицейские сидят напротив нас .

Машина останавливается возле какого-то одноэтажного здания на территории аэропорта. Лабиринт серых коридоров и дверей, автоматически закрывающихся за нами. Мне страшно. Маша крепко прижимается ко мне .

— Куда мы идем? — снова шепчет она .

— Не знаю, Машенька .

Неожиданно перед нами появляется мужчина в гражданском.

С каменным лицом, невозмутимо он сообщает мне:

— Мадам, я только что звонил прокурору Республики. Он приказал мне передать ребенка вашему бывшему мужу .

— Но почему? — спрашиваю я оторопело. — Объясните, я не понимаю, что происходит? Вы не имеете права трогать мою дочь. Это не в компетенции полиции аэропорта. Только судья.. .

Мужчина резко обрывает меня:

— Мадам, вы хотите диктовать нам свои законы?

Побледневшая Маша еще сильнее прижимается ко мне. Уткнувшись в мою шею, она бормочет:

— Мамочка, мне страшно.. .

Плюшевый мишка беззвучно падает на пол. Неожиданно за спиной женщин-полицейских я замечаю ухмыляющееся лицо Патрика .

— Чего ты от нас хочешь? — кричу я. — Чего ты добиваешься? Оставь Машу в покое! Она тебя не знает. После развода ты никогда не приходил к нам. Она боится тебя! Зачем ты преследуешь нас?

Патрик презрительно молчит .

Внезапно мужчина в гражданском подскакивает ко мне сзади и ловким профессиональным движением выворачивает мне руки за спину так, что я кричу от боли. Женщины-полицейские безучастны.

Одна из них говорит Патрику:

— Месье, чего вы ждете? Берите быстрее ребенка .

Тот бросается к нам и с силой тянет Машу к себе .

— А ну, отпусти мать! Пусти! — вопит он ей и бьет меня ногой. Я корчусь от боли .

Женщины-полицейские пользуются этим и торопливо отрывают Машины ручонки от меня. Маша кричит, как раненый зверек, Патрик хватает ее и зажимает ей рот рукой .

— Куда ты ее тащишь? Дай мне свой адрес, — вырываясь, кричу я .

— Не беспокойтесь, мадам, — смеются женщины-полицейские, — ваша дочка теперь в надежных руках!

Мой бывший муж что-то торопливо пишет на клочке бумаги, бросает его мне и исчезает вместе с Машей. Леденея от ужаса, я чувствую, что теряю сознание.

Последнее, что я слышу, ехидный мужской голос:

— И чего это она тут разлеглась на полу?

Громкий смех .

Не знаю, сколько прошло времени, пока я пришла в себя. Очнувшись, я замечаю, что полицейские как ни в чем не бывало занимаются своими делами, не обращая на меня никакого внимания.

С тревогой в голосе я спрашиваю:

— Где Маша? Маша.. .

Кто-то из них говорит:

— Глядите-ка, очнулась .

— Где моя дочь? — повторяю я .

— Ну довольно, мадам. Кончайте ломать комедию. Вставайте!

Я приподнимаюсь, у меня кружится голова. Я снова проваливаюсь в черную яму. Сколько проходит времени? Час? Два? Больше? Чувствую внезапное прикосновение чего-то холодного и металлического к моей груди, с трудом открываю глаза. Должно быть, это врач. Он измеряет мне пульс, проталкивает под язык какую-то таблетку .

— Где Маша? — обращаюсь я к нему .

— Я ничего не знаю, мадам, — безучастно пожимает он плечами .

— Маша уехала вместе с вашим мужем, — вмешивается женщина-полицейский. — Вставайте, мадам, хватит, вы не на сцене.. .

От боли во всем теле мне трудно подняться. Как сквозь сон, слышу:

— Позовите его, наконец!

Внезапно появляется какой-то огромный, потный мужик. Он приближается ко мне, взваливает меня себе на спину, как мешок, выносит на улицу и прислоняет к стене. Дверь за ним захлопывается, затем вновь открывается, и чья-то рука швыряет на асфальт плюшевого мишку. С удивлением я обнаруживаю неподалеку свой одиноко стоящий чемодан .

Мимо проезжает такси, я с трудом поднимаю руку и голосую .

Машина останавливается .

— Вам куда, мадам? — любезно спрашивает таксист .

— Маша, Маша... — шепчу я .

— Что, извините?

— Где моя дочь? — говорю я в оцепенении .

Он недоуменно смотрит на мои растрепанные волосы, синяки на ногах, мокрую блузку и недоверчиво повторяет:

— Вам куда ехать, мадам?

Я сжимаю виски руками .

— Не знаю.. .

— Ну тогда вам лучше взять другое такси, — говорит он, включая зажигание .

— Подождите секунду... Едем!

Таксист берет мой чемодан .

— Куда?

— К ближайшему телефону-автомату .

С трудом вспоминаю номер Мирей .

— Мирей, это я... Мы не улетели... Он похитил Машу... Я не знаю, где она, я схожу с ума.. .

— Кто похитил?

— Патрик .

— Ты где? — испуганно спрашивает Мирей .

— В аэропорту .

— Успокойся. Поезжай к своему адвокату. Я сейчас приеду к нему .

Такси везет меня в Париж .

«Он все уладит, он уверял, что мы можем спокойно лететь», — смутно проносится в голове .

От волнения я даже не могу вспомнить этаж. Ищу табличку с фамилией адвоката. Звоню. Он открывает. Увидев меня, изумленно отступает назад. Я вхожу и судорожно хватаю его за рукав пиджака .

— Моя дочь исчезла.. .

Он спокойно убирает мою руку .

— Я не понимаю, в чем дело?

— Мой бывший муж похитил мою дочь! — в отчаянье кричу я .

— Вот как! Я же вас предупреждал. Не надо было лететь с ней в Москву .

— Но ведь вы сказали, что все в порядке! Вы посоветовали мне сообщить в полицию об этой поездке!

— Подождите! Вы отлично знали, что ваш бывший муж имеет полное право взять ребенка к себе на время отпуска .

— Но у него отпуск только через месяц!

В это время влетает запыхавшаяся Мирей. Она переводит взгляд с меня на адвоката, пытаясь понять, что происходит .

— Так что, — добавляет адвокат, — пеняйте только на себя, мадам. Вам не следовало уезжать с ребенком в Москву .

Мирей берет меня за руку:

— Пойдем отсюда. Здесь больше нечего делать .

Я потрясена словами адвоката, все это кажется мне очень странным. Никогда ничего подобного он мне не говорил.. .

Мы с Мирей на такси немедленно едем в комиссариат 14-го округа Парижа. Та же атмосфера, та же униформа, как и в аэропорту, только полицейские здесь любезны.

После моего сумбурного, сбивчивого рассказа они спрашивают:

— Вы знаете адрес вашего бывшего мужа?

Я вспоминаю о клочке бумаги, который он бросил мне в аэропорту. Роюсь в сумке .

— Вот адрес .

Полицейские тут же уезжают, но вскоре возвращаются ни с чем .

— Адрес ложный, — говорят они. — Там такой не проживает .

У меня исчезает последняя надежда. Ужасно болит голова. Мирей достает из сумочки какую-то таблетку и дает ее мне .

— Не убивайся так, — гладит она меня по голове, пытаясь успокоить. — Мы найдем Машу .

— Может быть, она в его кабинете? Он ортодонт, — с надеждой говорю я полицейскому .

— Подождите, мадам. Согласно свидетельству о разводе, ребенок должен проживать у вас или у него? — спрашивает полицейский .

— У меня. А у него есть право забирать ее на выходные и в отпуск, но он не приходил к нам уже полтора года. Дочь его совсем не знает, я вас умоляю, помогите найти ее!

Поколебавшись, полицейские спрашивают:

— Какой адрес?

Я называю адрес кабинета, и они снова уезжают .

— Мирей, где Маша? Мне страшно, — шепчу я .

— Спокойно, спокойно... Она, наверное, там, у него в кабинете .

Проходит полчаса. Звонит телефон. Один из полицейских берет трубку:

— Да? Я понял... Вашей дочери там нет, — с сожалением говорит он .

Чувствую, как земля уходит у меня из-под ног. Мирей выводит меня из комиссариата и привозит на такси домой. На дворе уже ночь. Войдя в квартиру, первое, что я замечаю, — разбитый стеклянный столик.. .

В квартире сумрачно. Невыносимо болит голова и все тело .

— Ложись, — говорит Мирей. — Я схожу куплю тебе что-нибудь поесть .

Мне плохо. Я задыхаюсь. Сердце сжимается от боли. Распахиваю окно. Ночная прохлада освежает лицо после жары этого страшного дня .

Я закрываю глаза.. .

Четыре года тому назад... Корсика. Такая же ночь, как сегодня. Балкон гостиницы на берегу моря, где я в шезлонге любуюсь звездным небом и мечтаю о ребенке, о маленькой белокурой девочке с голубыми глазами, похожей на меня. Я загадываю желание: если сейчас упадет звезда, то в этом году у меня будет ребенок. И в этот миг в небе вспыхивает огромная падающая звезда.. .

Спустя месяц во мне зародилась новая жизнь, это была моя дочь Маша .

От этого воспоминания у меня появляется комок в горле, и слезы душат меня .

«Маша, Маша... Где ты, ангел мой? Господи, где моя дочь?»

ДЕТЕКТИВ Прошло двенадцать дней, мой адвокат уехал в отпуск. Но после нашей встречи я больше ему не верю и не хочу, чтобы он занимался моим делом. Придется искать другого.

Сходя с ума от отчаяния и безуспешных попыток найти Машу в этом опустевшем летнем Париже, я обращаюсь за помощью в полицию, в ассоциации по защите прав детей, в больницы, хочу, чтобы хоть кто-нибудь услышал мой отчаянный крик:

— Где моя дочь?

Но Париж пуст и безмолвен. Время отпусков, никому до меня нет дела. Целыми днями я брожу по улицам, подавленная, измученная напрасными усилиями найти мою дочь. Уставшая, опускаюсь в парке Монсо на скамью. Случайно мой взгляд падает на объявление частного детектива в оставленной кем-то газете.

Меня осеняет:

— Детектив, детектив... Вот что мне нужно!

Прихватив газету, спешу к телефонной будке. На другом конце провода мне отвечает вежливый голос секретаря .

— Мадам, — волнуясь, говорю я, — вы могли бы сейчас принять меня?

— По какому поводу?

— Моя дочь... Она исчезла... Я ищу свою девочку.. .

— Вы хотите обратиться к нам за помощью? Назначить вам встречу?

— Да, да, — нетерпеливо говорю я .

Записав адрес, я без труда нахожу офис этого частного сыскного агентства. Он находится недалеко от православной церкви на улице Дарю, в которую я хожу с Машей. Детектив встречает меня в дверях. Это располагающий к себе высокий молодой мужчина. Он приглашает пройти в кабинет .

— Чем могу быть полезен, мадам?

От волнения подбираю слова, чтобы он сразу все понял .

— Двенадцать дней тому назад мой бывший муж отобрал у меня трехлетнюю дочку и исчез. Это случилось в аэропорту, когда мы собирались лететь в Москву. Он дал мне фальшивый адрес, и я не знаю теперь, где она .

Я еле сдерживаю слезы .

— У вас есть судебное постановление, касающееся встреч бывшего супруга с ребенком? — спрашивает детектив .

Я торопливо роюсь в сумке, нахожу постановление и отдаю детективу. Он внимательно его читает .

— Ваш бывший муж имеет право забирать дочь во время отпуска? — уточняет он .

— Да, но Маша его не знает. В течение почти двух лет он не общался с нами. Ни звонков, ни писем, ничего .

— У него есть другие дети? — продолжает детектив .

— Да, от первого брака .

— Они живут вместе с ним?

— Нет, он оставил их пятнадцать лет назад .

— А сейчас он с кем живет? — интересуется детектив .

— Я не знаю .

— Чем он занимается?

— Он ортодонт .

— Вам известен его адрес?

— Да .

Я называю .

— Это его домашний адрес?

— Нет, рабочий. Домашнего я не знаю. В аэропорту он дал мне вот этот адрес, но он ложный .

— У вас есть с собой фотография бывшего мужа?

С сомнением я роюсь в сумке, и нахожу только Машину .

— Вот моя дочь, — я протягиваю детективу фотографию, не в силах оторвать от нее взгляда .

— Она очень миленькая и на вас похожа, — говорит он, улыбаясь. — Сколько ей лет?

— Три года.. .

Детектив откладывает фото в сторону. А я продолжаю искать в сумке и наконец нахожу маленький снимок Патрика. Показываю ему .

— Да... у него странный вид, — делает вывод детектив после небольшой паузы. — Он психически здоров?

— Я не знаю.. .

— Он пьет? — спрашивает детектив .

— Не знаю .

— Может быть, наркотики? — продолжает он .

— Как вам сказать?.. После развода с первой женой он оставил своих четверых детей от первого брака и в течение десяти лет принимал много антидепрессантов. Это он сам мне рассказывал. А когда мы начали жить вместе, выписывал иногда рецепты на свое имя .

— На свое имя? — удивляется детектив .

— Да .

— Вы знаете его домашний телефон?

— К сожалению, нет .

Детектив быстро снимает трубку и говорит:

— Филипп, ты можешь зайти ко мне в кабинет? Нужно срочно отыскать трехлетнюю девочку. У меня есть фотография ребенка. Через сколько ты будешь? Отлично.. .

Детектив вешает трубку .

— Не волнуйтесь, мадам, мы с коллегой сейчас займемся вашим делом .

Я смотрю на него с робкой надеждой и признательностью .

— Спасибо.. .

Он поднимается и протягивает мне руку .

— До свидания, мадам .

— До свидания .

Уже на пороге останавливаюсь: от волнения я забыла спросить стоимость его услуг .

— Скажите, пожалуйста... Сколько я буду вам должна?

— Мой обычный тариф — триста пятьдесят франков в час. Очевидно, что эта работа займет несколько дней... — Он вопросительно смотрит на меня: — Это вам подходит?

— Не беспокойтесь, — говорю торопливо, — я заплачу, только найдите мою дочь!

Обнадеженная встречей с детективом, я возвращаюсь домой. Машинально нажимаю на кнопку автоответчика телефона. Слышу незнакомый взволнованный голос .

«Здравствуйте, мадам! Номер вашего телефона я нашла в адресной книге. Хочу вас уведомить, что несколько дней назад видела, как месье Уари, соседкой которого я являюсь, толкал вашу дочку в лифт, чтобы подняться в свой кабинет. Она не хотела идти, была встревожена, плакала. Я поняла:

что-то не так… и решила вас предупредить, потому что считаю его поведение ненормальным .

Необходимо сделать все возможное, чтобы предотвратить такие вещи, так как мне кажется, что это серьезно. До свидания» .

Я с волнением прослушиваю второе сообщение .

«Здравствуйте, это консьержка дома, в котором работает месье Уари, мадам Перес. Сегодня я видела пятнадцатилетнюю Матильду, дочь месье, с Машей. Она привела Машу в кабинет, с нею были еще два темнокожих подростка. Неожиданно вошел месье Уари. Окно кабинета открылось, и эти ребята быстро вылезли на карниз, они были в одних трусах... Матильда выбросила им одежду, и сделала знак не шуметь, пока не уйдет отец. Матильде всего пятнадцать, а она занимается уже такими вещами, тем более перед маленьким ребенком! Как такое допускает месье Уари? Я хочу вас об этом предупредить, чтобы вы что-то предприняли. Если захотите, можете мне позвонить. До свидания» .

Без сил я опускаюсь в кресло… Четыре дня проходят в ожидании, четыре дня не нахожу себе места, жду новостей от детектива. При каждом телефонном звонке я с замиранием сердца снимаю трубку. Наконец раздается долгожданный звонок .

— Все в порядке, у меня есть его адрес .

Мне кажется, время остановилось .

— Маша жива? Вы видели ее?. .

— Я предпочитаю говорить об этом с глазу на глаз. Когда мы можем увидеться? — торопливо спрашивает он .

— Прямо сейчас!

— Сейчас, к сожалению, невозможно: я веду слежку в Довиле, — отвечает он, — и вернусь в Париж только к вечеру.. .

Я разочарована и готова заплакать. Детектив, чувствуя мое волнение, обещает:

— Я передам вам отчет, как только буду в Париже .

Я жду детектива, как ждут явления архангела Гавриила .

— Маша скоро вернется, — повторяю я сама себе, ходя из угла в угол .

Время тянется медленно. Я пытаюсь чем-нибудь себя занять: достаю пылесос и начинаю убирать квартиру... впервые после исчезновения Маши. Перекладывая ее вещи в шкафу, я зарываюсь в них лицом, вдыхаю ее запах и шепчу: «Скоро ты будешь дома, мой ангел, вот увидишь!»

Звонок. Это детектив! Мое сердце готово выскочить из груди, но я успокаиваю себя и медленно иду к двери. Сдерживая волнение и страх, улыбаюсь и открываю .

— Здравствуйте, месье, проходите .

— Здравствуйте, мадам. Вот мой рапорт, — говорит детектив, протягивая его .

Я хватаю у него из рук листки, но настолько волнуюсь, что не могу прочитать ни одной строчки, ни даты, ни названия улицы .

— Извините меня... Прочтите сами .

Детектив берет рапорт. Я не свожу с него глаз, слежу за каждым движением его губ. Он неторопливо читает .

«По просьбе мадам З., которая находится в неведении о местонахождении своей дочери Маши, мы провели расследование для установления ее адреса .

Пятница 24 июля 1998 г .

Мы осуществляем наблюдение в районе бульвара Вожирар, 15-го округа Парижа, возле дома, где находится кабинет ее бывшего мужа, далее именуемого Объект .

20.05 — Объект выходит с мотоциклетным шлемом в руке и идет вниз по улице. Он постоянно подозрительно оглядывается, как будто боится или же догадывается, что за ним ведется слежка. Он проходит мимо почты и, по-видимому, пытаясь спрятаться, пережидает под козырьком у входной двери .

Принимая во внимание исключительную подозрительность Объекта, мы опасаемся продолжать свое наблюдение .

Воскресенье 26 июля 13.00 — Мы направляемся к кабинету Объекта .

13.30 — Мы на месте, бульвар Вожирар .

14.10 — Объект выходит вместе с Машей. Он одет в зеленую тенниску и темно-синие брюки. На Маше платьице светло-голубого цвета. Они идут пешком до вокзала Монпарнас, затем заходят в метро, на 6-ю линию, в направлении станции Насьон .

Надо отметить, что в течение всего пути Объект постоянно подозрительно оглядывается. В метро, прокомпостировав свой билет, он останавливается минут на пять, чтобы внимательно рассмотреть всех прохожих, идущих вслед за ним. Затем направляется к платформе и ждет поезда в переходе, не выходя на саму платформу. Таким образом, по-видимому, он пытается отследить всех вновь пришедших .

Поезд прибывает, но Объект не двигается с места. Двери вагонов открываются, пассажиры выходят и входят. В последний момент, перед звонком, оповещающим о закрытии дверей, Объект хватает девочку за руку и бросается в вагон .

На площади Италии они выходят из поезда и поднимаются по лестнице в город. На лестнице Объект несколько раз нервно оглядывается .

14.30 — Объект с Машей выходит из метро и подходит к молодой женщине, которая его уже ждет. На вид ей приблизительно лет 30—35, рост 1 м 65 см, брюнетка, стрижка каре. Мы замечаем, что женщина целует Машу в щеку .

14.35 — Все втроем они входят в ресторан на площади Итали .

15.50 — Они вместе выходят и идут к автобусной остановке. Объект и женщина разговаривают между собой, не обращая никакого внимания на Машу. Автобус трогается, и в последний момент Объект, таща Машу за руку, втискивается в него. Женщина машет на прощанье рукой .

16.05 — Маша и Объект выходят на бульваре Сен-Мишель и идут пешком .

16.15 — Они заходят в Люксембургский сад, где остаются до вечера .

18.20 — Они уходят из парка. На выходе Маша начинает капризничать и плакать. Объект выглядит растерянным из-за поведения маленькой девочки, он не знает, как себя вести. Они возвращаются в парк, и он покупает ей бутылочку воды. Объект дает Маше попить, берет на руки и покидает парк .

Ребенок, видимо, от усталости засыпает у него на плече .

18.35 — Они садятся в автобус на площади Эдмона Ростана, который едет в направлении улицы Алезья .

18.45 — Они выходят на углу улицы Алезья и авеню Генерала Леклерка. Объект продолжает путь пешком, все еще держа спящую Машу на руках .

19.00 — Объект останавливается возле здания. Он машет кому-то в окне рукой, что-то кричит ему, затем заходит внутрь вместе с Машей. Дом довольно обшарпанный, по крайней мере снаружи. Мы замечаем красно-черный мотоцикл с объемом двигателя 125 см3, припаркованный возле входа в здание .

19.15 — Мы прекращаем наблюдение .

Понедельник 27 июля 07.45 — Мы на месте нашего наблюдения, улица Алезья. Мотоцикл все еще здесь .

10.45 — Объект выходит из дома с Машей. Он одет в темно-синие брюки и черную футболку, на Маше светло-зеленое платье и черный свитер. Какое-то время Маша идет сама, но не успевает за торопливым шагом Объекта. Он недовольно берет ее на руки. Они направляются к улице Генерала Леклерка и заходят в аптеку на углу улицы Алезья, откуда выходят с небольшим пластиковым пакетом .

11.35 — Объект и Маша возвращаются в дом на улице Алезья .

12.30 — Объект выходит из дома один, в красном мотоциклетном шлеме на голове. Садится на мотоцикл, машет на прощанье в сторону окон и уезжает .

14.15 — Молодая девушка, приблизительно 18 лет, со светло-каштановыми волосами до плеч, одетая в джинсы и свитер, выходит из дома вместе с Машей. Девочка тоже в свитере и джинсах. Они идут по улице Алезья в сторону улицы Плянт. Погода портится, начинает моросить дождь. Девушка решает вернуться .

14.30 — Мы направляемся в квартиру, где, судя по фамилии на почтовом ящике, и проживает Объект. Мы звоним, нам открывает дверь та самая девушка, за которой мы наблюдали на улице. Мы остаемся на лестничной площадке и задаем ей несколько посторонних вопросов, стараясь не вызвать подозрения... В коридоре мы замечаем Машу .

С лестничной площадки мы видим, что квартира состоит из гостиной, являющейся и спальней. Мы замечаем: один матрас лежит прямо на полу, другой, детский, с сохнущим на нем бельем прислонен к стене. В этой же комнате на полу стоит маленький электрический поезд — единственная детская игрушка .

Во время разговора девушка нам подтверждает, что это действительно квартира Объекта. Мы благодарим ее, она закрывает дверь, мы уходим .

Наблюдения с лестничной площадки позволяют предположить, что Объект и ребенок живут здесь временно. Следует отметить, что условия абсолютно непригодны для проживания маленького ребенка .

15.30 — Окончание задания» .

Детектив закончил читать. Я не могу выговорить ни слова. Я представляю свою Машу, окруженную какими-то чужими женщинами, изможденную, плачущую в Люксембургском саду, с этим «странным»

человеком... который когда-то был моим мужем. Я отчетливо представляю грязную комнату, в которой Маша спит на матрасе, валяющемся на полу, сохнущее белье, единственную игрушку.. .

Потерянно я смотрю на детектива:

— Что-то не так? — обеспокоенно спрашивает он .

— Нет, нет... Одну секунду.. .

Неуверенным шагом я выхожу из комнаты. Иду к шкафу, открываю его, беру первое попавшееся платье и надеваю .

— Одну минутку... — кричу я детективу. — Я сейчас!

— Что?

Я возвращаюсь в комнату .

— Пойдемте же, я готова!

— Но... куда, мадам? — удивляется он .

— Как куда? Туда... туда, где Маша. Надо немедленно забрать ее!

Детектив улыбается .

— Но это невозможно! У вас нет на это права .

— Какого права? Почему? — я не понимаю, о чем он .

— Потому что... Послушайте, мадам, присядьте, я вам кое-что объясню.. .

Я нетерпеливо присаживаюсь на край стула. Детектив подыскивает слова:

— Мадам, во Франции существуют правила .

Машинально киваю, думая лишь об одном: сейчас я заберу свою Машу и наш кошмар закончится .

— Вы... вы не можете пойти к своей дочери и забрать ее. Вы понимаете меня?

— Нет, не понимаю, — растерянно говорю я .

— В соответствии с постановлением, которое вы мне показывали, — продолжает детектив, — ваш бывший муж имеет право забирать дочь на время отпуска. Не так ли?

— Да, но.. .

— Значит, если вы пойдете к нему сейчас по этому адресу, — он указывает на свой рапорт, — ваш бывший муж имеет право вызвать полицию и выставить вас за дверь. Вы понимаете?

— Нет.. .

— И более того, полиция может вас задержать за незаконное проникновение в чужой дом. Это ясно?

— Задержать? Но почему? — спрашиваю я .

— Потому что, я повторяю еще раз, у вас нет права забрать свою дочь сейчас .

— Но почему? Почему? Я же — мать. Ей там плохо. И это — моя дочь! — кричу я .

— Ну и что? — отвечает детектив спокойно .

— Как, вы не понимаете? Ей плохо без меня, она плачет, она спит на полу, она живет с чужими людьми! Она ждет маму!

Детектив бросает на меня безнадежно сочувствующий взгляд .

— Вы ошибаетесь, мадам, главное — не это .

— А что? — не понимаю я .

— Главное — это уважать закон!

Через две недели моя подруга Ирина напишет следующее:

«Я, нижеподписавшаяся Ирина С., преподаватель русского языка и литературы, подтверждаю точность нижеизложенных фактов:

9 августа 1998 г. я находилась у мадам З., в то время как она ждала к 19 часам (по судебному решению) возвращения своей дочери, которая в течение месяца находилась у ее бывшего мужа .

Последний появился с получасовым опозданием в сопровождении некой женщины. Он выпихнул Машу из лифта, не проводив даже до входной двери, и, не проронив ни слова, тотчас же скрылся. На Маше была грязная, поношенная футболка и трусики, тоже грязные. На ней не было платья, а ее парусиновые туфли воняли мочой. Волосы и ногти также были грязные, под глазами огромные темные круги. У нее был затравленный, потерянный вид. Она избегала любого контакта с людьми, находящимися в квартире, которых хорошо знала раньше. Она никого не подпускала к себе и даже никак не реагировала на свою мать. Маша плохо понимала, что она находится дома, и, лишь после того как оказалась в своей комнате, бросилась на шею к маме и зарыдала .

Помогая мадам З. снять грязные вещи с девочки, я заметила в области правой лопатки кровоподтеки, оставленные, видимо, очень сильным ударом руки. На левом предплечье можно было отчетливо увидеть три следа от синяков, как будто кто-то сильно хватал девочку за руку .

Мы принялись осматривать Машу и обнаружили на правой ноге порез примерно в 15 сантиметров, сделанный острым предметом .

На правом бедре, под ягодицей, у нее была гнойная рана. Ступни девочки также были поранены .

Спустя некоторое время у Маши начались очень сильные спазмы в животе, и, так как это было воскресенье, мадам З. вызвала «Скорую помощь», объяснив ситуацию и состояние девочки .

В два часа ночи Маша проснулась, начала громко стонать и махать руками, как будто отбиваясь от кого-то. Она кричала и плакала. Утром, как только Маша проснулась, она бросилась на шею к маме и попросила ее: «Мамочка, не отдавай меня больше никогда этому злому дядьке!»

Целый месяц Маша не отходила от меня ни на шаг. Во время пребывания у Патрика она потеряла четыре килограмма, очень ослабла, и я много носила ее на руках. Часто она плакала и боялась любого стука в дверь, вздрагивала от каждого телефонного звонка. Я окружала ее нежной заботой и любовью, стараясь всеми силами, чтобы она забыла этот кошмарный месяц, проведенный у Патрика .

Укладывая ее на ночь спать, я все чаще возвращалась в своих воспоминаниях к первым дням ее жизни.. .

МАША

В 1995 году, 19 июня, в 9.04 утра, в госпитале Сент-Фелисите, в 15-м округе Парижа родилась моя дочь Маша!

Меня, потрясенную пережитыми волнениями при родах, но счастливую, поместили в послеоперационную палату, куда через несколько минут привезли и Машу. Она лежала голенькая под стеклянным колпаком и жалобно плакала .

— Что же ты плачешь, Машенька? — ласково сказала я, разглядывая с жадным любопытством свою драгоценную дочь. — Не плачь, моя девочка, все прекрасно! Я здесь!

Маша мгновенно замолчала, медсестры и врач удивились .

— Она узнает ваш голос, мадам?.. Ты знаешь уже голос своей мамочки, да? — медсестра с интересом тоже разглядывала мою дочь. — Какая она миленькая! Как ее зовут?

— Маша .

— Маша? Какое красивое имя .

— Ее зовут Мария, но мы, русские, зовем детей уменьшительными именами: Маша, Машенька .

Нас отвезли в мою палату, ее положили в застекленный бокс в кроватку с железными прутьями. Но я попросила перенести ее в мою палату и поставить кровать рядом с моей .

— Вы устали, мадам, вам надо поспать, — сказала медсестра. — У вас сейчас будет отходить наркоз .

— Не страшно. Я хочу любоваться моей дочерью. Не беспокойтесь, я хорошо себя чувствую. Я очень счастлива!

Через четыре дня я открыла чистую тетрадь и написала:

Дневник длЯ Маши Париж Клиника Сент-Фелисите 23 июня 1995 г .

Пятница, 12 часов ночи Здравствуй, мой толстенький, со смешными вздернутыми губками Ангел, Маша. Ты родилась в понедельник в 9.04 утра. До твоего появления на свет я тебя представляла несколько другой. У тебя круглое личико, узкие, как у японочки, глазки и приплюснутый носик. Но уже через несколько дней ты стала меняться. Сегодня тебе пять дней. Тебе повезло: у меня есть молоко, и сегодня ты ела и спала весь день и, надеюсь, набрала несколько граммов. Вес важен, ведь это твои сила и здоровье. Здесь все тебя любят и говорят, что ты очень миленькая и даже красивая. Ты — очень спокойная, почти никогда не плачешь .

В мэрии твою национальность записали — француженка. Это забавно. Ты — моя русская девочка Маша. С такой русской мамой, которую ты себе выбрала, обожающей театр и искусство, с таким характером и русским темпераментом... можно, конечно, написать — француженка, но это не совсем так... Но ты — парижанка, это верно. Ты родилась в одном из самых красивых городов мира, который я очень люблю. Посмотри, какое у тебя красивое имя — Мария, как у матери Иисуса Христа. Ангел ты мой, моя душечка, мой Божий подарок! Так уж получилось, что ты родилась во Франции, где, надеюсь, ты будешь довольна и счастлива. Ты меня еще совсем не осознаешь и даже не видишь, но это неважно. Надеюсь, Господь не оставит нас Своею милостью, и мы проживем с тобой долгую счастливую жизнь. До завтра, мой русский колобок. Твоя мама Натуся .

26 июня Понедельник, первый час ночи Сегодня, моя крошка, тебе исполнилась ровно неделя. На дворе чудная теплая звездная ночь. Я не сплю: жду, может быть, ты проснешься, чтобы тебя покормить. Сейчас, во сне, ты улыбнулась, это было очень красиво. Сегодня ты впервые «гуляла» на балконе моей комнаты и «видела» небо, облака, деревья, дома, цветы, церковь клиники. Ты впервые дышала свежим воздухом. Интересно, осталось ли это у тебя в сознании? Потом ты немного поела. Мое любимое крошечное создание!

Сегодня ты впервые засмеялась. Это было так замечательно! У тебя хорошенький носик и длиннющие ресницы. Я очень тебя люблю! Через два дня мы покинем клинику. Сегодня во время осмотра врач мне сказал: «Вы единственная мать в этой клинике, которая держала все время свою дочь возле себя и не отдавала ее спать в бокс с другими детьми. Да еще в первый же день после операции! Здесь такого никто и никогда не делал». Я ему ответила: «Это же так естественно, она моя дочь!»

2 июля Воскресенье Ангел мой, сегодня в храме Александра Невского тебя крестили. Твоим крестным отцом был дипломат посольства России в Париже Игорь Шпынов, а крестной мамой будет в Москве Наталья Вихрова, актриса Московского Художественного театра .

Обряд совершал отец Евгений. Было несколько человек и даже губернатор из России, который подарил тебе большие наручные часы с изображением Александра Невского. Когда священник тебя окунал в купель, ты непроизвольно сложила ручки, как маленький ангелочек, и все обратили на это внимание. Выйдя из церкви, мы пошли в ресторан «Петроград», где отметили твои крестины. Крестный папа пел тебе русский романс под гитару. Я тоже тебе спела «Не уходи, побудь со мною». Ты блаженно спала у меня на руках .

9 июля Сегодня, Мария, ты воцерковлялась. Ты была в розовом платьице, спокойная. Все в церкви с улыбкой смотрели на тебя. Священник обнес тебя вокруг иконы, лежащей на престоле. Ты причащалась первая, с удовольствием открыла ротик и выпила все из ложечки. Тебе исполнилось сегодня 20 дней. Если бы ты знала, какая я смешная мать, как я беспокоюсь о тебе. Вчера, когда ты спала на нашем балконе, я часто подходила и смотрела, все ли в порядке, не плачешь ли ты. Когда ты начинаешь плакать, я очень переживаю, так как привыкла, что ты спокойная и счастливая. Поверь, Муся, что ты выбрала себе хорошую мамочку. Когда я меняю тебе памперс, ты изо всей силы вытягиваешь ножки, будто хочешь показать, какая ты сильная. Над пеленальным столиком я повесила тебе огромную оранжевую рыбину и разговариваю с тобой за нее низким голосом. Ты тут же включаешься в «игру» и произносишь: «А-зя-гу-гу». Когда я сейчас тебя кормила, целовала и называла Муся, ты улыбалась. Я хронически не высыпаюсь, так как кормлю тебя грудью каждые четыре часа.. .

19 июля Дневная жара сменилась прохладным вечером. Почти 12 часов ночи... Ты спишь и во сне улыбаешься. Это очень мило. В тебе есть что-то ангельское и беззащитное... Я смотрю на твои маленькие ножки с крохотными пальчиками и кругленькой нежной пяткой. У тебя светло-каштановые волосы и невообразимой длины ресницы, у такой-то крошки! Ты смешно вытягиваешь губы трубочкой, как будто съела что-то горькое, и... улыбаешься. Мне уже так хочется разговаривать с тобой. Ах, Маша, как это необычно — считать твои дни. Тебе исполнился один месяц! А мне уже хочется читать тебе стихи Пушкина или «Мастера и Маргариту» Булгакова. Часто я ставлю тебе пластинку с музыкой Чайковского в исполнении Святослава Рихтера или «Кармен» — сюиту Родиона Щедрина. А перед сном я пою тебе русские романсы. Какая у меня позади большая жизнь по сравнению с твоей! Сегодня впервые ты меня поцеловала. Это было так нежно!

8 сентября Довиль Машутка, сегодня день моего ангела. Мы с тобой в Довиле, красивом городке на берегу Ла-Манша .

Днем гуляем по набережной с актрисой Мариной Нееловой, ее дочкой Никой и псом Денди. Марина так умилительно на тебя смотрит, что я даю ей тебя потетешкать. «Какой сладкий ребенок», — говорит она. Мы разговариваем о вас, дочках. Марина сказала, что твой зодиакальный знак Близнецы — двойственная натура. Эти люди не привязываются к кому-либо. Характер им дается уже при рождении, его нельзя изменить, только подкорректировать .

Ты начала понемногу произносить звуки. Я тебя учу букве «р». Ты произносишь ее грассируя, как француженка. Тебе уже почти три месяца. Ты умеешь держать бутылочку с молоком, «петь» и говорить «ма». Сегодня ночью был сильнейший ураган, как передали по телевидению, унесший даже несколько жизней. Море так сильно бушевало! Ветер свистел у наших окон и дверей. Ты проснулась в 4 часа утра. Я дала тебе грудь, взяла в руки твою ладошку и крепко заснула. Нам было так хорошо вдвоем! А без тебя мне, наверное, было бы одиноко и страшно этой ночью .

19 июня 1996 г .

Париж Моя любимая Машенька, сегодня мы отмечаем твой первый день рождения. Тебе исполнился один год! Было 10 человек гостей. Ты была прелестна в красном в зеленую клеточку платьице и с таким же бантиком на голове .

Утром мы ходили с тобой в церковь — ты причастилась .

Когда гости тебе дарили подарки, ты улыбалась и отвечала: «Патя, патя...» — наверное, это означало «спасибо». Впервые ты сидела как большая за столом, и все поднимали за тебя тосты, ты много «разговаривала», смеялась, танцевала, ездила на новенькой машине (подарок няни) и сигналила изо всех сил. Я подарила тебе оранжевое платьице, босоножки от «Бали», свинкукопилку, так как ты родилась в год Кабана, юлу, бенгальские огни. Мы сняли твой день рождения на видеопленку. Будет тебе на память!

Когда гости разошлись, я уложила тебя спать, прочитала на ночь «Отче наш» и, поцеловав в лобик, сказала: «Спи, мой ангел, ты уже большая девочка — тебе исполнился один год!» Ты заснула, крепко держа меня за руку .

19 декабря 1997 г .

Мусенька, скоро Рождество! Это мой любимый праздник! Тебе уже два с половиной года. Ты знаешь много стихов, песенок, у тебя по-прежнему чудесный характер, и слава Богу, ты еще ни разу не болела. Когда я ухожу по делам, ты сидишь с няней. Когда возвращаюсь домой, бежишь к двери, страстно меня целуешь и говоришь: «Мама, как я по тебе соскучилась! Я хочу всегда быть с тобой!»

Вчера мы вместе покупали новогодние подарки для наших родственников и твоего кузена Максимки, который старше тебя на 4 года. Мы едем на Новый год в Молдавию. Кстати, твой первый Новый год мы встречали в России, в Москве. Было холодно, минус 15. Ты лежала, тепло закутанная, в коляске, был виден только один твой носик. Мы гуляли по Красной площади у стен Кремля, в Александровском саду, по Арбату, в переулочках старой Москвы возле нашего дома .

Этот уходящий год принес мне много счастья. Теперь ты мне поешь «бай-бай» и укладываешь меня спать. «Читаешь» мне Библию, любишь ходить в церковь и всегда страстно целуешь икону Божьей Матери. Прихожанка нашей церкви написала для тебя икону Девы Марии. В подарок. Как тебя все любят! А я тебя просто обожаю, мой ангел! Какое это счастье — быть мамой! Какое блаженство иметь такое чудесное маленькое создание, как ты, Машенька!»

Двуликий Янус Патрик часто повторял мне, что я необыкновенная мать. Он говорил, что его бывшая жена Бернадет, с которой у него было четверо детей, никогда с такой нежностью и заботой не относилась к ним. По его словам, это была холодная властная женщина, прилагавшая усилия к тому, чтобы дети были опрятно одеты, накормлены и хорошо учились в школе, но не к тому, чтобы иметь с ними душевный контакт .

— Зачем же ты женился на такой? — спрашивала я .

— Ах, во всем виноваты мои приятели. Я заключил с ними дурацкое пари, что отобью ее у одного из них, нам было по двадцать лет, а ей двадцать пять. Кончилось тем, что я выиграл, но она забеременела, и ее отец заставил меня на ней жениться. Эта свадьба была самым грустным днем в моей жизни! А когда нам потом пришлось уехать в маленький городок, где мы никого не знали, я умирал от скуки и сбегал к родителям. После рождения дочери Гуинель мы то ругались, то мирились, то опять ругались, и так было все десять лет. Наверное, я был плохим отцом. Но дети тоже никогда меня не любили, их интересовали только мои деньги .

— А ты? Ты любил их? — спрашивала я. — Занимался ими? Дарил им подарки, поздравлял с днем рождения?

— Я работал и редко их видел, а потом у французов нет такой привязанности к детям, которая отличает вас, русских .

Меня всегда удивляли отношения Патрика с детьми. Они редко встречались, редко переписывались, не дарили друг другу подарков и почти не перезванивались. Я объясняла это тем, что Патрик ушел из семьи, когда дети были еще маленькими.. .

«Возможно, — думала я, — к Маше он будет относиться иначе. Мужчина в сорок пять лет не тот, что в двадцать...»

Я познакомилась с Патриком заочно в Москве в 1993 году. Закончив съемки в фильме «Осада Венеции» у Джорджио Феррара с такими звездами, как Смоктуновский, Абдулов, Ширвиндт, Росселлини, я приняла участие в подготовке концерта к 200-летию взятия Бастилии во французском посольстве. В нем выступали известные исполнители советской эстрады и присутствовал весь дипломатический корпус во главе с послом Пьером Морелем .

После этого у нас сложились теплые, творческие отношения с посольством, которое стало приглашать меня на просмотры фильмов и русско-французские вечера, где я читала стихи Виктора Гюго .

В Доме дружбы на Арбате, которым руководила Валентина Терешкова, находилось общество друзей Франции. Сюда французский ортодонт Патрик Уари прислал письмо, сообщая о своем желании изучать русскую культуру и наш язык. Он проявлял большой интерес к России и мечтал посетить Москву .

Когда я решила поехать в Париж по туристической путевке, я позвонила ему, и он охотно предложил себя в качестве гида. После чего сам начал звонить мне в Москву, очаровывая своим голосом, полным теплоты и чувственности, рассказывая, с каким нетерпением ждет моего приезда .

И вот наконец я в Париже. Патрик встречает меня с огромным букетом красных роз, окружает восторженным вниманием. Оказалось, что он любит кино, и недавно видел фильм «Осада Венеции», в котором я играла эпизодическую роль богатой графини. Как он признался, это была любовь с первого взгляда! Патрик был на десятом небе от счастья, оттого что гулял со своей «мечтой» по Парижу .

Он пригласил меня к себе в Нант, его родной город. Познакомил с детьми. Они любезно, но настороженно наблюдали за ухаживаниями своего отца, который был гораздо старше меня. Я была удивлена отсутствием теплоты в их отношениях .

После осмотра Нанта, портово-промышленного города, мы отправились на машине в Порнише, небольшой дачный городок на берегу океана .

В ресторанчике, расположенном на вершине скалы, под свежие устрицы и холодное белое вино, Патрик читал мне стихи Верлена, говорил о своей любви к романам Толстого, Булгакова, операм Чайковского. Это меня очень трогало и располагало к нему. Было приятно, что он так любит русскую культуру, знаком с литературой, играющей большую роль в моей профессиональной жизни .

Патрик рассказал мне о своей семье, родителях, которых уже не было в живых. По его мнению, любя его, они все-таки никогда до конца не понимали стремлений их сына. Он мечтал стать рокмузыкантом, играть на гитаре, выступать на сцене, иметь успех у публики, но отец был против, сказав, что этим ремеслом не прокормишь семью, и выбрал ему профессию ортодонта. Не все понимая по-французски, я догадывалась и чувствовала, что Патрик очень хотел мне понравиться, произвести на меня самое лучшее впечатление .

— Ты — актриса! — с восхищением говорил он. — Этот мир так далек от меня! Я не люблю свою профессию, — сознавался он, она приносит мне только деньги, но не удовлетворение, не славу .

Жизнь, о которой я мечтал, прошла где-то рядом со мной.. .

Его слова вызывали у меня сочувствие, и мне хотелось как-нибудь его утешить .

Он взял отпуск и поехал за мной в Ниццу. Стоял теплый сентябрь, мы купались в море, танцевали на дискотеках, бродили по музеям, заглядывали в казино, где встречалось много русских .

Патрик привязывался ко мне все сильней. Четвертого октября, путешествуя на машине по Лазурному берегу, мы заехали в ресторан пообедать. Из телефона-автомата я позвонила своей подруге в Москву. В трубке слышался какой-то странный прерывистый треск, как будто где-то неподалеку стреляли .

— Выключи телевизор, — прокричала я в трубку. — Я плохо тебя слышу!

— Это не телевизор, в Москве путч! — тоже прокричала подруга. — Я говорю, лежа на полу, так как вчера убило нашу соседку, стоявшую у окна. Сегодня Ельцин ввел в Москву войска, и они стреляют по Белому дому. Есть уже жертвы, погиб тележурналист, у которого в кармане нашли чек на оплаченный гроб: он предполагал, что его убьют. Творится какой-то кошмар!

Я не могла поверить ее словам и в полной растерянности вернулась в ресторан .

— В Москве путч, Патрик, я должна ехать! — решительно сказала я .

Патрик посмотрел на меня в испуге .

— Сейчас в Москву? Ты хочешь рисковать своей жизнью? Там комендантский час и все театры закрыты! Как же ты будешь работать?

— Неважно, в Москве мои близкие, друзья, — настаивала я .

— Умоляю тебя, — вдруг серьезно сказал Патрик, — не уезжай! Я не хочу потерять тебя. Ты дорога мне! Я прошу тебя стать моей женой .

Но я рассеянно слушала его признания, мне хотелось скорее узнать, что произошло в Москве .

Вернувшись в отель, мы не отрываясь смотрели «Новости» из Москвы. Мне казалось, что моя прежняя жизнь раскололась пополам. Я глядела на серые и мрачные лица путчистов. Что же теперь будет в России? Горбачев под домашним арестом. По Садовому ехали танки, молодые мальчики преграждали им путь. Появились новые жертвы.. .

А Патрик ждал моего ответа, как приговора.

Срок моей визы истекал, он боялся, что больше не увидит меня никогда:

— Я не могу поверить в то, что встретил фею! Я люблю все, что ты делаешь, все, о чем ты говоришь. Пожалуйста, выходи за меня замуж!

— Но я — актриса, и вся моя жизнь в Москве. Я плохо говорю по-французски. Что я буду делать во Франции?

— А мы поедем потом, когда все успокоится, в Москву, я куплю там кабинет, и ты сможешь, как раньше, работать в театре, сниматься в кино. Если ты не согласишься выйти за меня замуж, мне незачем жить! — с отчаянием говорил он .

Это звучало почти как шантаж, но одновременно вызывало у меня чувство жалости к нему. Он не переставая повторял про свое одиночество, про то, что у него нет никого, кроме меня, к кому бы его душа была так привязана. Я не очень хорошо понимала французский, но иногда мне казалось, что этот взрослый мужчина совсем как ребенок, потерян и одинок в этой жизни. Я не могла оттолкнуть его, так настойчиво тянувшегося ко мне. Мое сострадание и жалость взяли верх над разумом и логикой, хотя мы были так с ним не похожи .

Иногда мне казалось, что его высказывания на ту или иную тему носили поверхностный характер .

Например, говоря о любви к русским писателям, он не мог назвать ни одного их произведения .

Кассеты с музыкой Чайковского так и пылились на полках нераспечатанными .

Несмотря на мой плохой французский, я многое знала о Франции: импрессионистов, шедевры Лувра, скульптуры Родена, музыку Равеля и Дебюсси, фильмы Клода Лелуша, Катрин Денев, пьесы Жана Кокто, романы Бальзака, Ги де Мопассана и Виктора Гюго. Я читала книги про Нотр-Дам-де-Пари, Сакре-Кер, Версаль, Сен-Женевьев-де-Буа, где расположено русское кладбище, Пер-Лашез; я слушала диски с песнями Эдит Пиаф, Шарля Азнавура, Джо Дассена.. .

У Патрика Россия ассоциировалась с нищетой, алкоголизмом, проституцией, КГБ, мафией, коммунизмом. Короче говоря, всеми клише, навязанные французской пропагандой. Именно я открыла ему совсем иную Россию, о которой он даже и не подозревал. Это производило на него сильное впечатление. Он с нетерпением ждал поездки в Москву: посетить Большой театр, концерты Рихтера, декабрьские вечера в Музее имени Пушкина, познакомиться с великим актером Смоктуновским и взять у него автограф.. .

Он без устали смотрел видеокассеты о Москве, которые я привезла с собой в Париж. Мне казалось, он хотел убежать из своего маленького провинциального мирка, забыть свою уныло-однообразную жизнь... Патрик мечтал начать все с нуля, обустроиться в Москве, где его никто не знал, открыть свой кабинет и представляться французским ортодонтом, женатым на русской актрисе, имеющей друзей актеров, журналистов, дипломатов, художников. Ему очень хотелось попасть в этот мир, о котором он всегда мечтал, и стать благополучным и признанным, чего никогда не было в его жизни .

Иногда я интересовалась у своих друзей: «Что вы думаете о нем? Каков он, по вашему мнению?» — и слышала в ответ: «Он мил, но немного странен... Он тебя обожает и, возможно, всю жизнь будет носить на руках. Ты сама должна все решить. В конце концов, если вы хотите жить в Москве, то ничего не меняется в твоей жизни. И потом, тебе пора иметь ребенка». Этот последний довод был самым убедительным, так как я давно мечтала о дочке. «Патрик нежный и заботливый, — думала я, — на него можно положиться, такой не предаст никогда!»

Четвертого декабря 1993 года мы поженились в мэрии Нанта. В этот день с самого утра лил дождь — плохая примета для новобрачных....

На нашей свадьбе не было никого из его детей, так как Патрик категорически не хотел, чтобы они знали о нашей женитьбе:

— Дочки устроят мне истерику и все испортят, — говорил он, — а Бертран, как обычно будет дуться, и не разговаривать со мной. А еще хуже того, расскажут своей матери, которая будет завидовать, что у меня молодая жена. Нет, нет, я не хочу никого видеть .

Мне это казалось странным, но в их личные отношения я считала себя не вправе вмешиваться .

Вскоре мы улетели в Москву. Здесь я сразу окунулась в свою привычную жизнь. Утром мы просыпались в моей квартире на Арбате, завтракали, и я бежала на радио, читать любимых Бунина, Пастернака, Пушкина. После обеда у меня были профессиональные встречи, а Патрик открывал для себя Москву, которая с каждым днем все больше ему нравилась. Прогулки, музеи, театры, вечеринки в компании моих друзей... для меня абсолютно ничего не изменилось, в моей жизни все было как и прежде. Только теперь я была замужней женщиной, которая была счастлива .

Неожиданно через две недели Патрик сообщил о своем желании вернуться во Францию в связи с возникшими проблемами на работе, которые срочно надо было уладить. Думая, что это ненадолго, я вместе с ним улетаю в Париж .

Уже в самолете он начал осыпать меня упреками. По его словам, я уделяла ему недостаточно времени в Москве, часто разговаривала по телефону, у меня было слишком много профессиональных обязательств... К нам заходили гости, и нас самих куда-то приглашали! Я всегда была занята для него, тогда как, в его понимании, супруги должны держаться за руки и быть все время вместе .

— Но нам уже не двадцать лет, мы взрослые люди, — отвечала я ему, не воспринимая всерьез эти упреки. — И потом, я не смогу работать, если ты все время будешь держать меня за руку, — шутила я .

— А зачем тебе работать? — удивился он. — У тебя есть все необходимое: муж, квартира, деньги, «Мерседес»... Замужней женщине незачем работать. Любая француженка мечтала бы оказаться на твоем месте!

— Ты рассуждаешь, Патрик, как средневековый феодал, — смеясь, отвечала я. — Я — актриса. Для меня работа — это моя жизнь! Тебе надо было бы жениться на женщине, которая любит сидеть дома и печь пироги! — продолжала я подшучивать над ним .

У меня даже мысли не возникало, что он говорит все это всерьез .

После возвращения во Францию муж уехал улаживать дела в свой Нант, а я осталась в Париже обустраивать нашу новую квартиру. Продажа его кабинета в Нанте заняла три месяца, и мы периодически жили врозь .

Обустроив квартиру, я решила записаться на курсы французского языка в Сорбонну. Они меня разочаровали. Занятия проходили в малюсенькой переполненной людьми комнатке. Здесь были японцы, американцы, поляки, африканцы, немцы... Все сорок пять минут урока преподаватель мадам Шамперет говорила на французском языке так быстро, что мы едва успевали улавливать смысл, не то что понимать урок. В итоге нам приходилось самим до всего доходить своим умом, уча язык дома .

Этот метод мне не подходил. Я хотела получить более углубленные знания и стала готовиться к сдаче экзаменов за первый семестр, чтобы потом изучать французский самостоятельно .

Начав лучше его понимать, я обнаружила, к моему изумлению, что мой муж вовсе не таков, как я о нем думала. Бесконечные пламенные объяснения в любви уступили место занудным замечаниям о том, как лучше вести домашнее хозяйство .

«Почему ты не убираешь масло со стола после завтрака? Оно испортится. Надо сразу класть его в холодильник. Ты должна быть бережливой» .

«Зачем покупать свежую клубнику, если сейчас не сезон? Она на два франка дороже» .

«Я предлагаю поделить поровну счет за отель, когда мы поедем в отпуск. Я знаю, что у тебя есть деньги, ты ведь сдаешь свою квартиру в Москве. Я не забыл, что мы выплачиваем из них кредит за парижскую квартиру, но у меня же дети, я им плачу алименты. Они сидят все на моей шее, никто не хочет работать!»

Или:

— Почему выходные дни ты проводишь в церкви? Мне скучно сидеть одному дома, — капризничал он, как маленький .

— Но служба идет всего два часа. Пойдем со мной. Разве тебе нечего сказать Господу Богу?

— Я ни разу не согрешил за свою жизнь! — отвечал он. — Мне не в чем каяться. Но если ты так хочешь, я могу сходить с тобой, посижу, почитаю басни Лафонтена.. .

— В таком случае лучше оставайся дома. Давай завтра сходим в театр? Я бы с удовольствием посмотрела какую-нибудь интересную постановку .

— Ну зачем куда-то идти? Я хочу поваляться на диване рядом с тобой и посмотреть телевизор, — неохотно отвечал он .

— У тебя совсем нет желания пойти в кино или ресторан? Ты целыми днями сидишь на работе, поедем куда-нибудь немного развлечемся.. .

— Нет, — возражал он, — на эти выходные я уезжаю в Нант. Одна подруга детства просила ее подвезти, ей там надо уладить одно дельце. Да, кстати, я хочу тебя предупредить... знаешь, на время отпуска я снял дом, и будет лучше, если ты туда не поедешь... там будут мои дети, они меня к тебе страшно ревнуют .

Уехав в отпуск с детьми, он по нескольку раз на дню звонит мне, чуть не плача:

— Натуся, я умираю от скуки без тебя. Я чувствую себя здесь таким одиноким. Чем ты занимаешься?

Ты где и с кем? Ты куда-нибудь поедешь отдыхать?

— Чего ты хочешь, Патрик? — недоуменно спрашиваю я. — Ты хочешь вернуться? Так возвращайся, и мы вместе проведем отпуск! Что у нас за семья такая — каждый сам по себе?

— Ммм... ну... ты ведь знаешь, что я обязан с детьми проводить каникулы. Я же их практически не вижу в течение года. А здесь до четырех часов утра они в клубах, на дискотеке, и я совсем один... Я им не нужен, — жаловался он .

— Послушай, Патрик! Я не понимаю, чего ты хочешь? Тогда я поеду на несколько дней в Москву, повидать своих близких .

— Как? Ты меня бросаешь? А вдруг в Москве в тебя кто-нибудь влюбится и ты больше никогда не вернешься? Я знаю, я чувствую это. Ты хочешь меня бросить!

— Патрик, я не понимаю, чего ты хочешь от меня. Я соскучилась по моим близким, друзьям. Они ждут меня .

— Ну хорошо... только если совсем ненадолго, — милостиво соглашается он .

Итак, я уезжаю. Как обычно, моя жизнь полна интересными событиями, встречами с друзьями. Мне хочется работать. Я жадно смотрю телепередачи. С горечью узнаю о начале войны в Чечне.. .

Пятого октября 1994 года я возвращаюсь в Париж для сдачи экзамена в Сорбонне. Муж встречает меня в аэропорту «Шарль де Голль» с букетом роз. Ему с трудом верится, что я вернулась, что мы наконец-то снова вместе .

Он счастлив, как ребенок. Сразу после работы с пирожными Патрик спешит домой. Мы ужинаем при свечах под музыку моего любимого Бизе. Однако этот вечер всего лишь передышка.. .

И постепенно, в веренице дней, все чаще стал проступать другой облик Патрика, его второе лицо, которое он пытался скрыть, добиваясь, чтобы я стала его женой. Обычно супружеская жизнь создает близкую духовную связь. Ласковые слова, галантное поведение практически исчезли из нашей совместной жизни, а вскоре и совсем их не стало .

Слушая иногда рассказы Патрика о его прошлом, он все больше казался мне странным... Меня поражали его поступки, которые он совершал уже будучи довольно взрослым человеком. Например, он хвастался, что побрил своего бедного пса, чтобы на вечеринке развеселить друзей. Собака после этого от обиды умерла... Ему очень нравилась эта история, и он с гордостью показывал фотографию своей любимой собаки, на которой она была еще щенком. Его выходка вызывала у меня неосознанное беспокойство .

Позже выяснилось, что он — сирота, воспитывался в приемной семье и ничего не знал о своем происхождении, семейных корнях. Я поняла тогда, почему он вызывал у меня жалость и сострадание, и мое христианское «помоги ближнему, если он нуждается в тебе» часто возникало по отношению к нему. Этот комплекс сироты, который он так и не смог преодолеть, заставлял его активно искать более благополучную и счастливую спутницу. Ему хотелось обрести со мной уверенность в себе, которой он никогда не имел .

В другой раз он рассказал мне о своих прежних платонических отношениях с гомосексуалистом, повздорив с которым, он попал в автокатастрофу. Патрик надолго оказался в инвалидном кресле, и ему пришлось сделать пластическую операцию лица. У него начались сильные головные боли. Он стал принимать различные препараты, чтобы снять их, а затем, по его словам, перешел на наркотики. А вскоре завел и таких же друзей .

В то время он уже был женат. Их ссоры с женой на бытовые темы закончились тем, что в конце концов она подала на развод, хотя было уже четверо детей и младшей исполнилось всего три года .

Позже я прочитала выдержки из судебного постановления, где говорилось, что у него «нет ни желания, ни способности воспитывать детей», и что ему запрещается видеться с ними в течение года по причине его неблаговидных поступков. Например, во время каникул он запер младшую дочку пяти лет в доме, одну, ночью, а сам отправился на дискотеку. Вмешалась полиция, вызванная соседями, которые услышали испуганные крики маленькой девочки .

В другой раз он, порвав одежду своих дочерей-подростков, испачкав пылью их лица (чтобы придать им жалкий вид), посадил на тротуар перед рынком продавать цветочки. Он хохотал, рассказывая про эту «оригинальную», по его выражению, историю. Патрик также поведал мне о том, что он азартный игрок в карты и что однажды даже проиграл землю, оставленную ему приемным отцом, плотником, в наследство.. .

Так, постепенно его истинное лицо все чаще показывалось из-под маски. Алкоголь вперемешку с таблетками, приводившими его в агрессивное состояние, которые Патрик сам себе выписывал, сцены истерики, пожар, который он устроил в нашей квартире, из-за чего была вызвана полиция, привело к тому, что его несколько раз его забирали в психиатрическую лечебницу .

Но он никогда не брал на себя ответственность за свои поступки, напротив, обвинял всех и каждого в своих несчастьях .

Однажды участковый полицейский, вызванный соседями во время очередного скандала, устроенного Патриком, рассказал мне о нем то, чего я ранее не знала .

Оказалось, что Патрик хорошо известен полиции. Первый раз он привлекался за насильственные действия над бывшей женой и детьми во время их совместной жизни. Позже за употребление наркотиков, под воздействием которых он превысил скорость на дороге, будучи в Италии, его задержали и посадили в тюрьму. Затем он был уличен в воровстве в магазине .

— Ваш муж — манипулятор, мадам, — сочувствующе сказал мне участковый, — а манипулятор — это искусный игрок с жизнью, который постоянно стремится скрыть свою пустую карту, так как боится, чтобы не узнали о его истинных чувствах. Такие люди не любят ближнего, потому что не любят самих себя. Стиль их жизни строится на лжи и цинизме, на отрицании всех запретов. Полная свобода становится для них самоцелью, поэтому они аморальны, безответственны, эгоистичны, всех презирают и не способны на нормальные человеческие отношения .

Будьте осторожны, мадам, ваш муж опасен. Если вы решитесь расстаться с ним, обратитесь ко мне, у меня есть хороший адвокат... И берегите вашу прелестную дочку .

После разговора с участковым мне стала ясна ужасная реальность: я замужем за человеком, которого совершенно не знаю, и наша с Машей жизнь действительно находится в опасности, если мы и дальше будем оставаться с ним.. .

РАЗВОД Вернувшись в Париж после рождественских каникул в 1997 году, проведенных с Машей в России с моей семьей (и объяснив близким мое «открытие» Патрика), я сообщила ему о том, что хочу расстаться с ним и начать процедуру развода .

«Ты хочешь меня бросить! — истерически кричал он. — Я никогда на это не соглашусь, я тебе этого не прощу! Я клянусь тебе, что ты останешься без копейки денег! Ты будешь жить в маленькой комнатушке со своей Машей и работать уборщицей. Я тебе отомщу!» — угрожал он. Немного успокоившись, он умолял: «Не бросай меня, Наташа... Я без тебя умру... Я обожаю все, что ты делаешь, все, что ты говоришь. Когда тебя нет рядом, ты мне повсюду мерещишься. Не бросай меня!

Я согласен, что я никто, просто ноль по сравнению с тобой... Даже Маша не любит меня. Она все время с тобой. Вы всегда неразлучны. А я лишний... обо мне ты не думаешь. Я живу в Париже из-за вас. Я ненавижу этот город. Ну что мне до твоего таланта, твоей красоты? Ты даешь в церкви деньги бедным, но это я бедный!.. Ты меня не любишь!»

— Послушай, Патрик... Я совсем не понимаю тебя. Ты постоянно меняешь свое мнение. Ты разрушаешь все вокруг себя. Иногда ты просто опасен. Мне кажется, что ты должен жить один. Тебе не нравится семейная жизнь, каждодневные обязанности. Я предлагаю хорошее решение: остаться друзьями. Если захочешь, ты можешь нам звонить и приходить в любое время .

— Я не согласен, — возражает он. — Ты никогда не получишь от меня развода, так и знай! Или я устрою тебе адскую жизнь!

Слова инспектора вспыхивают в моем мозгу. Я чувствую, что Патрик ищет повод, чтобы начать скандал .

— Не кричи так, ты пугаешь Машу. Осторожно, у меня в руке чашка с чаем.. .

— Вот тебе твой чай! — бьет он по чашке. Кипяток ошпаривает мне руку и грудь. Я чувствую обжигающую боль, но сжимаю зубы, сдерживая крик, чтобы не напугать Машу .

«Все! Это — конец! Он действительно сумасшедший! Я развожусь с ним», — проносится у меня в голове .

На следующий день я иду к врачу, а затем встречаюсь с участковым полиции моего округа. Я рассказываю ему о последнем скандале.. .

Участковый, рекомендуя сослаться на него, дает координаты знакомого адвоката. После моей встречи с ним Патрик получает заказное письмо с уведомлением о начале процедуры развода. В этот же день кофр с моими драгоценностями и документами исчезает из квартиры. Я так же получаю уведомление из банка о том, что с нашего общего счета сняты все деньги. Я понимаю, что Патрик выполнил свои угрозы и объявил мне войну .

В январе 1997 года мой адвокат направил в суд заявление о разводе, приведя следующие причины:

«Вскоре после женитьбы отношения супругов начали ухудшаться по вине бывшего мужа моей клиентки, который не только изменял своей жене, но и проявлял к ней жестокость и насилие. Она приводит в качестве свидетельства показания няни Маши, которая подтверждает необоснованное и постоянное отсутствие месье, регулярно отлучавшегося на выходные дни под ложными предлогами .

Упоминая о подобном поведении супруга, моя клиентка предъявляет несколько свидетельств и медицинских справок, которые подтверждают, что супруг совершал насильственные действия над ней и ребенком .

Его жестокое поведение объясняется отчасти пристрастием к алкоголю. Племянник месье также свидетельствует о недопустимом и эгоистическом поведении последнего по отношению к своей предыдущей семье .

Месье безответственно вел себя и в отношении Маши, оставив однажды девочку одну запертую в квартире, отказываясь отдать ключи своей супруге, вынужденной обратиться за помощью к соседям .

Кроме того, месье не желает отчислять деньги на содержание семьи, что является его прямой обязанностью. Тем самым он обрекает свою жену и маленького ребенка на жизнь в нужде. Месье по профессии ортодонт и имеет большие доходы, тогда как его супруга, не работающая с момента выхода замуж, находится без средств к существованию и воспитывает дочь одна. Важно подчеркнуть, что именно он запретил своей супруге заниматься профессиональной деятельностью во время их совместного проживания. В настоящее же время это довольно трудно, принимая во внимание заботу о маленьком ребенке .

Измена, жестокость и постоянное отсутствие месье в семье являются грубыми нарушениями супружеских долга и обязанностей, что делает невозможной дальнейшее продолжение совместной жизни» .

Седьмого февраля 1997 года было принято судебное решение, постановляющее проживать Маше со мной и получать мне денежную компенсацию в 4 000 франков, а также алименты в размере 3 500 франков на дочь. Суд дает право моему бывшему мужу посещать Машу два раза в месяц, а также право забирать ее на выходные с 12 до 19 часов и половину отпуска .

Второго декабря 1998 года суд развел нас окончательно, постановив, что вина за развод лежит на нас обоих.

Несогласная с этим неожиданным решением, я направляю иск в апелляционный суд, который через три года принимает следующее решение:

«Плохое обращение месье со своим ребенком не может быть принято во внимание. Непригодные условия для проживания маленького ребенка, установленные в 1998 году частным детективом, в любом случае не дают основания для привлечения супруга к ответственности .

Определение «эгоист», адресованное месье его племянником, не является доказательством грубого нарушения супружеского долга. Отказ месье нести материальную ответственность за семью ненаказуем .

Тот факт, что мадам считает одной из главных причин подачи заявления на развод вспыльчивый и жестокий характер мужа и его деструктивное поведение ввиду регулярного употребления наркотических средств, после которых его психологическое состояние представляется опасным (например, в порыве ярости он обжег ее кипящим чаем, что подтверждается медицинской справкой), не дает основания списывать всю вину развода на одного супруга .

То, что месье не оказывает своей жене ни моральную, ни материальную поддержку, повлекло за собой ряд санкций по отношению к нему. Он не пользовался правом посещать ребенка и забирать его в течение 17 месяцев. После судебного постановления он также не выполнял своих обязанностей по выплате денежной компенсации .

Принимая во внимание эти мотивы, вынести решение о разводе исключительно по вине мадам З. на основании свидетельства мадам Брюнет, утверждающей, что это мадам З. обожгла супруга кипящим чаем .

Объявить об отсутствии оснований для требований мадам З. денежной компенсации после развода .

Обязать ее выплатить бывшему супругу 10 000 франков за нанесенный моральный ущерб» .

Не представляя, что можно принять такое судебное решение, я спросила своего адвоката, кто такая эта мадам Брюнет и откуда взялось ее свидетельство. На что он мне ответил: «Во Франции судья учитывает те свидетельства, которые он хочет... Судьи у нас — независимы... Такое решение я вижу впервые за мою многолетнюю практику» .

Адвокат пообещал мне подать кассационную жалобу, так ничего и не сделав.. .

«РЕЦИДИВИСТКА»

Однако после развода оказалось, что Патрик, одержав победу, захотел, чтобы мои судебные мытарства не закончились... Через некоторое время я получила новую повестку о судебном заседании, касающемся меня .

— А сейчас слово прокурору, — сказала председатель суда города Нантерр .

Седовласая полноватая женщина лет пятидесяти резко поднимается со своего места. Председатель суда скрещивает на груди руки, унизанные множеством металлических звенящих браслетов, и выжидательно смотрит на нее .

— Уважаемые председатель и судьи, — начинает прокурор. — Мы все внимательно и с большой тревогой выслушали только что адвоката Туанель-Турнуа, обеспокоенную судьбой своего клиента .

Поведение его супруги, — она холодно кивает в мою сторону, — это возмутительное нарушение закона! Мы не в России... Я уже не впервые вижу здесь, на этой скамье, мадам. Я думаю, что пора поставить все точки над «i» и назвать вещи своими именами: эта комедиантка — рецидивистка!

Слышу за спиной изумленный голос моего нового адвоката:

— Она ошибается, она явно вас с кем-то путает. Вы же здесь в первый раз!

Мой переводчик быстро и скороговоркой бормочет мне отрывки фраз, произносимые прокурором. Я плохо понимаю его, прошу еще раз повторить.

Он взмок, вытирает лоб платком и говорит с французским акцентом:

— Ужас, ужас. Все... Вам конец! Какой кошмар, она хочет вас сейчас же отправить в тюрьму!

— В тюрьму? — переспрашиваю я удивленно. — За что?!

— Подождите... подождите, — останавливает меня переводчик, — адвокат Туанель... говорит... что два года ее клиент невыносимо страдал, переживал, так как не знал, где и с кем была Маша... Он.. .

он вынужден был обращаться в полицию, чтобы найти ее... А вас никогда не было дома.. .

— Но этого не может быть! — восклицаю я, поворачиваясь к своему адвокату. — Это неправда, мы всегда были дома и ждали его! С двенадцати часов, как было указано в судебном решении .

— Замолчите! — шепчет мой адвокат. — Дайте послушать, что говорит мой коллега .

В это время адвокат моего бывшего мужа подскакивает к прокурору, угодливо подсовывая ей какието бумаги .

— А вот и доказательства! — торжественно заявляет она. — Сорок жалоб моего клиента в полицию о непредоставлении ребенка! Обратите внимание, каждый раз, с десяти часов утра, со свидетелями, он дежурил, можно сказать, у двери квартиры своей жены, чтобы голос любимой Маши хотя бы услышать! Но нет! Мадам регулярно прятала ребенка! Где она была в это время — никому не известно; ни соседи, ни свидетели не видели Машу многие месяцы! Где и с кем был ребенок — тоже неизвестно!!!

Я с трудом понимаю смысл торопливых и сбивчивых слов переводчика .

— Почему, — обращаюсь я к своему адвокату, — почему она говорит о каких-то десяти часах? По решению суда, я должна предоставлять Патрику Машу с двенадцати часов, а не с десяти! Скажите это!

Мои последние слова заглушает истеричный возглас Туанель-Турнуа:

— Но это еще не все мучения моего клиента! Нам стало известно, что его супруга водит ребенка по субботам к восемнадцати часам в секту!

— Вы водите Машу в секту, — бормочет взмокший от напряжения переводчик .

—...девочкой манипулируют, — громогласно продолжает Туанель-Турнуа, — какие-то русские женщины. Соседи их видят: то одну, то другую, гуляющих с Машей во дворе. А где в это время сама мадам? Неизвестно!

— А где вы — неизвестно... — слышу я .

С большим усилием я стараюсь понять переводчика .

— Послушайте, — обращаюсь я к нему, — я ничего не понимаю... Только что адвокат говорила, что никто не видел Машу долгие месяцы, теперь она говорит, что соседи все время видят ее с разными женщинами, и про какую такую секту она сочиняет?

— Послушайте, — скороговоркой отвечает мне переводчик, — она так быстро тараторит и перескакивает с одного на другое, что я сам уже ничего не понимаю... Мэтр, — обращается он к Туанель-Турнуа, — вы не могли бы помедленнее, я не успеваю переводить .

— Ах, да ей незачем переводить, мадам прекрасно говорит по-французски, — парирует ТуанельТурнуа. — Она сама все это устроила. Мой бедный клиент сошел с ума в поисках Маши!

— Оно и видно, — ядовито парирует мой адвокат .

— Но это еще не все! — закатив глаза, продолжает Туанель-Турнуа .

— Мэтр, — председатель суда снисходительно останавливает ее, — я сейчас предоставлю слово прокурору. А вы потом, если хотите, можете добавить .

— Еще минуту, — угодливо улыбается Туанель-Турнуа. — Одно только замечание... Самое чудовищное, что моему клиенту угрожала русская мафия, — она округляет глаза и делает многозначительную паузу .

— Кошмар! — шепчет мой переводчик. — О на говорит, что русская мафия ему угрожала!

— Кто угрожал? — переспрашиваю я .

— Русская мафия!

Я прыскаю со смеху .

— Перестаньте улыбаться, — шипит мне в спину мой адвокат. — Это не в вашу пользу. Это вовсе не шутки!

— Но, мэтр... это же бред какой-то.. .

Адвокат прерывает меня. Я вижу, как прокурор пристально, не отрываясь, через весь зал в упор смотрит на меня. На ее полном, симпатичном лице появляется странная улыбка. Мой адвокат ловит эту улыбку и срывается с места .

— Уважаемые председатель и прокурор, одно замечание! — он бежит к столу, за которым сидят судьи, и торопливо раскладывает перед ними фотографии Маши. — Посмотрите, посмотрите, в каком состоянии ребенок вернулся к матери девятого августа тысяча девятьсот девяносто восьмого года после летнего отпуска! Вот, вот и вот еще.. .

— Что там за фотографии? — возмущается Туанель-Турнуа .

Она тоже подскакивает к столу с какой-то газетой в руках:

— Посмотрите, все это неправда! — она размахивает газетой, как флагом. — Посмотрите! Вот здесь фотография моего клиента с Машей на руках и с газетой, на которой видно это число. Это Маша в день возвращения к своей матери. Смотрите, Маша улыбается, загоревшая, нет никаких синяков .

Сожалею, но ваши фотографии — это макияж, коллега!

— А почему, — парирует мой адвокат, — ваш клиент одел Машу в сорокаградусную жару в платье до пят с длинными рукавами, когда сам он в легкой рубашке? И зачем эта фотография с газетой в руках? Он мог бы освидетельствовать ребенка у врача в этот день, если хотел зачем-то доказать, что с ребенком все в порядке .

Адвокат Туанель-Турнуа, как рыба, открывает рот и не знает, что сказать .

— Это... это... я ему посоветовала, — находится она, — чтобы защититься заранее от обвинений его супруги.. .

— Каких обвинений? — удивляется мой адвокат .

Председатель суда, полуоткинувшись на спинку стула, прерывает адвокатов:

— Я прошу вас вернуться на свои места. Мэтр, — обращается она к моему адвокату, — я уточняю, что сегодняшнее заседание происходит не по поводу насильственных действий над ребенком во время летних каникул, это нас не интересует, а по поводу непредоставления ребенка мадам ее супругу .

— Скажите, скажите ей, — шепчу я адвокату, вернувшемуся на свое место, — что мы всегда с Машей были с двенадцати часов дома и ждали его, а утром мы гуляли после завтрака!

— Что вы говорите? — наклоняется ко мне переводчик. — Скажите мне, я переведу .

— Я всегда исполняла решение суда, и в двенадцать часов мы были дома, но мой муж в течение семнадцати месяцев вообще не приходил к нам и даже не звонил по телефону. Кому же мне было предоставлять ребенка? Я не понимаю, в чем меня обвиняют?

Адвокат не слушает, разгоряченный схваткой, нервно перекладывает документы с места на место .

— Замолчите вы, — отмахивается он от переводчика, — я знаю, что мне говорить, не учите меня моей профессии .

Прокурор снова берет слово. Теперь она произносит слова медленно, с расстановкой, может быть, чтобы я все поняла .

— Уважаемый председатель, уважаемые судьи! Я думаю, всем ясно, что эта актриса является рецидивисткой. Я прошу приговорить ее к трем месяцам тюрьмы за непредоставление ребенка .

Переводчик переводит мне каждое ее слово, закончив, он вытирает лоб платком. В зале действительно душно, мне не хватает воздуха. Я обвожу всех глазами: прокурора, моего бывшего мужа, его адвоката, какую-то женщину в зале, глядящую на меня с сочувствием, председателя суда .

«В тюрьму? Что они говорят? — думаю я. — Это какой-то кошмар! Рецидивистка?..»

19 октября 1999 года я получила судебное решение:

«Основываясь на приговоре суда, где бывший супруг мадам З. выступил гражданским истцом, она признается виновной в непредоставлении ему ребенка.. .

Мадам З. приговаривается к трем месяцам тюрьмы с отсрочкой исполнения приговора .

Испытательный срок наказания будет длиться в течение двух лет .

Мадам З. приговаривается выплатить гражданскому истцу сумму в размере 17 500 франков» .

Это была вторая победа Патрика надо мной.. .

СКОРАЯ ПОМОЩЬ

В тот дождливый воскресный вечер 29 ноября 1998 года время тянулось бесконечно долго. Уже два дня Маша у Патрика. Я не нахожу себе места от плохих предчувствий, ходя из угла в угол. У меня нет ни его адреса, ни номера телефона, чтобы узнать, как она. Неожиданно раздается звонок домофона .

— Кто там?

— Это я, Мирей! — отвечает запыхавшийся голос подруги. — Открывай! Надо срочно звонить в полицию!

Испуганно давлю на кнопку домофона. Мирей влетает в квартиру и бросается к телефону .

— Объясни, что происходит?

— Назови мне номер телефона твоего комиссариата, — перебивает она меня, — быстрее!

Я называю номер .

— Алло, полиция? Я звоню из квартиры моей подруги. Я пришла к ней несколько минут назад. В сквере возле дома я встретила мужчину и женщину. Они проходили мимо меня. Мужчина что-то нес в руках. Было темно, но я узнала леопардовое пальтишко дочки моей подруги — Маши, ее головка безжизненно свисала с рук этого человека... подойдя к ним поближе, я узнала мужчину .

Страх сжимает мое горло. Затаив дыхание, я не свожу глаз с Мирей .

— Я спросила у них, что они сделали с Машей... Почему она как неживая? Его реакция была очень странной. Он бросился бежать от меня, женщина вслед за ним, они спрятались за почтой .

Приезжайте немедленно! Я не знаю, жив ли ребенок. Это произошло минуты две назад. Кто этот мужчина? Бывший муж моей подруги .

Мирей диктует полицейским мой адрес и вешает трубку. Оцепенев от ужаса, я не свожу с нее глаз .

Звонок в дверь, резкий и настойчивый. Я бросаюсь к двери и распахиваю ее. На пороге стоит Патрик .

Он передает мне Машу, как пакет с бельем. Позади него улыбается незнакомая блондинка .

— Что с Машей? — со страхом шепчу я .

— Не знаю, — усмехается он. — Она не хотела к тебе возвращаться. Потеряла сознание, как только я ей об этом сказал .

Он разворачивается и исчезает с блондинкой. Я прохожу в комнату, бережно кладу Машу на диван .

Мирей помогает мне снять с нее пальтишко. Разувая дочку, я замечаю, что зимние ботиночки надеты прямо на голые ножки. А носочки торчат из кармана пальто. Толстый свитер надет на голое тельце.. .

— Маша, Машенька, — нежно шепчу я. — Что с тобой, моя девочка?

Мирей приносит влажное полотенце. Я осторожно прикладываю его к лобику Маши .

— Скажи мамочке, что с тобой... посмотри на меня.. .

Маша чуть приоткрывает веки и вновь проваливается в небытие .

— Это я... Мирей, — шепчет ей подруга. — Да что же они сделали с бедным ребенком? — восклицает она в отчаянии .

— Надо вызвать «Скорую помощь», — решаю я .

— Нет, срочно едем в больницу! — говорит Мирей. — Быстро!

— А как же полиция?

— Предупреди соседей .

Я звоню соседке. Она соглашается подождать полицию в моей квартире. В панике ищу ключи от машины. Мирей осторожно берет Машу на руки, и мы спускаемся в паркинг. Дрожащими руками завожу машину, и на полной скорости мы мчимся в больницу, пересекая воскресные улицы Парижа .

Наконец мы на месте. Нас встречает дежурная медсестра .

— Я сейчас позову врача, — говорит она, провожая нас в комнату, где посредине стоит смотровой стол, чуть подальше детская кроватка .

Мы раздеваем Машу, снимаем пальто, ботиночки и осторожно кладем ее на кровать. Она попрежнему без движения. Замерев от ужаса, я держу Машину ручку. Никто не приходит. Это становится невыносимым.

Мирей теряет терпение:

— Что же так долго, где же врач? — спрашивает она у медсестры, выйдя в коридор .

— Извините, мадам. Но доктор все еще занят. Тяжелый случай... Менингит у младенца .

Наконец появляется заведующая отделением, молодая женщина .

— Я слушаю вас .

Сдерживая волнение, Мирей рассказывает ей про встречу с моим бывшим мужем, про сквер, про состояние Маши .

— Кто мать ребенка? — интересуется доктор .

— Я... Это моя дочь, — говорю я .

— Снимайте всю одежду и кладите девочку на смотровой стол! — обращается она ко мне .

— Совсем раздеть? — переспрашиваю я .

— Да, — повторяет врач .

Я осторожно перекладываю Машу на стол. Мирей помогает снять с нее одежду. Доктор начинает осматривать Машу. У нее два фиолетовых синяка: один на левой голени, другой на левом бедре .

— Откуда эти синяки? — строго спрашивает врач .

— Я не знаю... Мой бывший муж принес мне ее в таком состоянии около семи часов вечера.. .

— Он что, алкоголик? Принимает наркотики?

— Я не знаю .

Она старается приподнять Маше ее закрытые веки и щелкает пальцами перед глазами. Никакой реакции. Продолжая осматривать ее, врач попутно задает мне вопросы. Я отвечаю, что регулярно замечала синяки на теле Маши после ее возвращения от Патрика. От волнения я ищу слова. Мирей поправляет мой французский, чтобы врач могла лучше понять меня .

— Можете одевать девочку, — говорит она, окончив осмотр .

— Что с ней, доктор? — со страхом спрашиваю я .

— Я смогу вам ответить только после анализа крови .

Она вызывает медсестру. Та приносит шприц .

— Что вы собираетесь делать этой иглой? — испуганно спрашиваю я .

— Сейчас мы возьмем кровь для анализа .

Инстинктивно я сжимаю Машину ручку. Ни одной вены. Медсестра говорит мне:

— Может быть, вам лучше выйти, мадам?

— Нет, нет, — торопливо отвечаю я .

Медсестра стягивает ее эластичным бинтом в области локтя и уверенным профессиональным движением вводит иглу. Маша кричит, как раненый зверек. Мне кажется, что вся больница слышит этот отчаянный крик. У меня обрывается все внутри .

— Быстрее, пожалуйста, — умоляю я сквозь зубы .

— Я никак не могу нащупать вену, — бормочет медсестра, — сейчас попробую еще раз.. .

— Послушайте, вы же профессионалы, — возмущается Мирей. — Это же маленький ребенок.. .

— К сожалению, мне не удается найти вену, — нервничает медсестра .

— У меня тоже плохие вены, — пытаюсь успокоить я Мирей. — Ты не хочешь выйти в коридор?

Она отказывается, остается рядом с Машей, продолжая нежно поглаживать ее по голове. Медсестра, с напряженным лицом во второй раз старается ввести иглу в вену. Маша снова кричит от боли .

— Попала в вену! — развязывая эластичную резинку, говорит она с облегчением .

— Как я ненавижу этого подонка! — с ненавистью произносит Мирей. — Он не должен больше видеть ребенка!

— О ком это вы? — удивленно спрашивает медсестра .

— Да так... об одном человеке.. .

— Вам придется немного подождать, пока анализ крови будет готов, — говорит она .

— Примерно сколько? — спрашиваю я .

— Около получаса. Это уже зависит не от нас, от лаборатории. Пока вы будете ждать, может быть, ребенок что-нибудь поест? — интересуется медсестра .

— Благодарю, я вам очень признательна .

— Тогда я сейчас распоряжусь .

Она уходит, прикрыв за собой дверь .

Я беру дочь на руки. Ее трясет. Я хожу из угла в угол, нежно прижимая ее к себе, пытаюсь успокоить, но не могу сдержать слезы. Медсестра возвращается с подносом. Мы стараемся покормить Машу .

Мирей играет с ней, желая немного развлечь. Маша через силу съедает йогурт. Мы с нетерпением ждем результатов анализа. Заглядывает заведующая отделением .

— Ну, как она?

— Съела йогурт... Ей немного получше.. .

— Результаты анализа будут готовы через несколько минут. Я хочу понаблюдать за ребенком еще некоторое время .

— Девочка совсем без сил, — замечает врачу Мирей .

— Подождите еще немного, я должна дать заключение, — говорит она уходя .

Мы молча устраиваемся на кровати. Уже поздно. Мы устали. В угнетающей тишине в голову лезут страшные мысли: «Что покажет анализ? Что Патрик сделал с Машей? Почему она всегда возвращается от него в таком состоянии? Вот уже пять месяцев... Почему судья не хочет принять меня? Что же мне делать, к кому обращаться? Я ничего не понимаю...»

Ход моих мыслей прерывает вернувшаяся заведующая .

— Анализ показал, что в крови не обнаружено ничего аномального, — сообщает она. — Ни алкоголя, ни наркотиков .

Мы облегченно вздыхаем. Я спрашиваю обеспокоенно:

— Доктор, почему же Маша в таком состоянии?

После небольшого раздумья врач отвечает:

— Есть такие лекарственные препараты, как, например, инсулин, которые невозможно выявить при помощи анализа. Пока в таком состоянии ребенку противопоказано общаться с вашим мужем .

Она протягивает мне заключение и говорит:

— Пошлите его для ознакомления вашей судье. Мы тоже отправим ей свое заключение. Надо произвести расследование, касающееся вашего мужа. Который час? — врач бросает взгляд на часы .

— О, уже полночь, возвращайтесь домой... До свидания .

В машине, держа на руках измученную, уснувшую Машу, Мирей читает мне строки из медицинского заключения:

«...в 20 часов 40 минут у девочки были зафиксированы слабые двигательные рефлексы. Создается ощущение, что она не понимает вопросов и с трудом отвечает на них. Более того, на теле девочки обнаружены фиолетовые гематомы на внешней стороне голени и на задней части левого бедра» .

КПЗ На следующий день, взяв медицинское заключение и предыдущие восемь справок врачей, указывающих на тяжелое состояние здоровья дочери после ее возвращения от Патрика, я несу их в суд. Нашим сектором занимается судья по делам несовершеннолетних Мари-Жанн Симонен. Я прошу секретаря срочно записать меня на прием. Она, взяв мои документы, идет в кабинет судьи .

Минут через пятнадцать оттуда выходит высокая, худощавая женщина с холодным выражением лица .

— Я слушаю вас, — говорит она мне. В ее голосе звучит неприязнь .

С надеждой, что меня готовы выслушать, я излагаю ей нашу невыносимую ситуацию. Недослушав до конца, судья останавливает меня жестом, давая понять, что разговор окончен .

— У меня недостаточно поводов, чтобы начать расследование, касающееся насилия над вашей дочерью, — бесстрастно отвечает она .

Я ошеломленно застываю .

— Так что же надо сделать еще с ребенком, чтобы вы приняли меры?

— Обратитесь к своему адвокату, — невозмутимо бросает судья Симонен, скрываясь за дверью .

Расстроенная, я звоню адвокату. Он удивлен реакцией судьи .

— Еще раз вы обнаружите синяки у дочери, делайте фотографии и несите в полицию! — требует он .

— Я же немедленно обращусь с жалобой к прокурору .

На следующие выходные Маша снова у Патрика. Несмотря на то, что она больна, он не хочет оставить ее дома и насильно забирает к себе. Я бессильна перед судебным решением. Патрик возвращает Машу в воскресенье в еще более тяжелом состоянии. Я вновь вызываю врача и делаю фотографии, по совету адвоката. Проходит несколько дней, полицейские приносят мне повестку .

— Буквально на пятнадцать минут, мадам, — уверяют они. — Простая формальность, совсем ненадолго .

У Маши высокая температура. Я вынуждена идти вместе с ней в комиссариат. Неожиданно там полицейские забирают у меня дочь .

— Куда вы ее тащите? Она больна, я не отдам! — сопротивляюсь я .

— Мадам, вы не на сцене! Перестаньте ломать комедию, — грубо обрывает меня инспектор. — У меня распоряжение заместителя прокурора Павек. — Он быстрым и профессиональным жестом отцепляет мои пальцы от шубки Маши. — Идите в камеру!

Он грубо толкает меня в узкий коридор за дверь с решеткой. Я изворачиваюсь, чтобы увидеть Машу, но его высокая рыхлая фигура загораживает мою девочку .

— Куда вы ее уносите? — в отчаянье кричу я .

— Идите в камеру! — вновь произносит он и вталкивает меня туда .

Я не успеваю опомниться, как дверь захлопывается за моей спиной. Оторопев, застываю посредине камеры. Безжизненное личико Маши стоит у меня перед глазами... Я бросаюсь на дверь и изо всех сил колочу в нее руками и ногами: «Откройте! Немедленно откройте... вы... не имеете права.. .

Покажите постановление на арест? Вы не имеете права так обращаться со мной! Что же это такое?!. .

Откройте! Моя дочь тяжело больна!» Слезы катятся по моим щекам. «Бездушные чудовища!» — шепчу я, обессилев.. .

В камере совсем нет воздуха. Железная дверь доходит до потолка. Равнодушный глазок видеокамеры наблюдает за мной сверху. Я смотрю в него, машу рукой: «Откройте, умоляю вас, мне плохо... здесь нет воздуха!» Горячая волна вдруг накрывает меня, свет в камере исчезает... Я сползаю куда-то вниз. Резкая боль в сердце — последнее, что я помню. Тишина... Темнота.. .

Когда сознание возвращается ко мне, я чувствую, что лежу на цементном полу. Шарю возле себя рукой: шуба, туфли... Резкая боль в ноге. Стараюсь приподняться, оглядываюсь по сторонам .

— Где я? Почему здесь так душно? Который час?

Я пытаюсь разглядеть циферблат часов: восемь вечера. Вспоминаю, что мне приказали явиться в полицейский участок в половине третьего. «Только на пятнадцать минут, мадам, — лицемерно уверял полицейский, — простая формальность, совсем ненадолго...» Я хочу пить, вспоминаю, что почти не ела сегодня. Маша была больна после возвращения от Патрика. «Маша!» — пронзает меня острая боль. Где она? Я с трудом встаю, ковыляю к двери. Снимаю туфлю и колочу изо всех сил в дверь так, что отламывается каблук .

— Откройте, откройте, пожалуйста! Где моя дочь? Откройте же! Она больна, но вы же люди! — умоляю я .

Щелчок... Дверь открывается... Свежий воздух проникает в камеру. Я судорожно глотаю его. На пороге — женщина-полицейский .

— Спасибо вам... Здесь нечем дышать... Мне плохо с сердцем. Где моя дочь?

— Не знаю, мадам, — бесстрастно отвечает она, — во всяком случае, нечего кричать, вас все равно никто не слышит... пройдемте. Нет, не на выход... сюда, направо. — Женщина-полицейский ведет меня по узкому коридорчику в какой-то закуток рядом с туалетом .

— Раздевайтесь!

— Раздеваться? — изумленно спрашиваю я .

— Да, снимайте лифчик, шарфик, туфли, ремень, кольца, серьги. Заколки есть в волосах? Нет?

Крест, крест тоже снимайте .

— Почему крестик? — удивляюсь я .

— Так положено, — она быстро бросает мои вещи в небольшую корзинку, — туфли тоже!

— Но здесь цементный пол! — восклицаю я. — Сейчас зима. Я простужусь... потеряю голос, я — актриса, у меня скоро спектакли .

— Это меня не касается, мадам — отвечает женщина, — я выполняю свою работу. Снимайте туфли и крестик!

Я отдаю ей мои туфли .

— Крест я не дам, — говорю решительно, закрывая его ладонью. — Я его никогда не снимаю .

— Слушайте, мадам, — нетерпеливо перебивает она, — я не знаю, что вы совершили, но раз вы здесь, вы — правонарушитель! Вы обязаны подчиняться предписаниям КПЗ. Снимайте крест или я сама его сниму .

— Снимайте, — тихо отвечаю, глядя на нее в упор. — Снимайте.. .

Она быстро снимает мой крестик и бросает его в корзину вместе с другими вещами. Кровь приливает к лицу, как от пощечины .

— Я хочу умыться .

— Зайдите вот сюда, в туалет, дверь оставьте открытой .

Я захожу в крошечный туалет. На цементном полу вода, грязные следы от мужских ботинок. Стоя босиком в этой луже, я открываю воду, брызгаю себе в лицо. Вода скатывается по моей шубе на пол .

— Я хочу в туалет, я могу закрыть дверь? — спрашиваю я .

— Нет, это не положено, — бесстрастно отвечает она .

— Я должна это делать перед вами?

— Мне все равно, — пожимает она плечами .

— Я так не могу, я все-таки женщина .

— Это ваше дело. Не хотите, как хотите, тогда возвращайтесь в камеру! — она подхватывает корзину с моими вещами и сопровождает меня .

Проходя по коридору, я вдруг вижу Патрика, вцепившегося в решетку соседней камеры. Его лицо искажено страхом, за ним маячит фигура чернокожего .

Женщина доводит меня до камеры и захлопывает тяжелую дверь. Я забираюсь на узкую деревянную скамью, укутываюсь шубой. Мои заледеневшие ноги упираются в стену. Я прикрываю глаза. Вскоре та же женщина-полицейский приходит за мной и ведет на допрос .

Расплывчатое и одутловатое лицо инспектора неожиданно наклоняется ко мне:

— Так это вы били вашу дочь, мадам? — глядя на меня в упор, спрашивает он. — Откуда появились синяки на ее теле, когда она была у вашего бывшего мужа?

— Так вы спросите у него! — показываю я на сидящего тоже здесь Патрика. Его голова втянута в поднятые плечи, костлявые пальцы нервно отдирают заусеницу .

— Месье, — подчеркнуто вежливо обращается к нему полицейский, — вы били девочку или нет?

— Нет, нет, никогда! — жалобным голосом, прижав руки к груди, клянется он .

— Подпишите ваши показания, — инспектор подвигает ему протокол .

С подчеркнутой гримасой страдания тот берет протокол, огромная слеза скатывается по его щеке и шлепается на бумагу! Полицейский с сочувствием смотрит на него.

Осторожно смахнув слезу с бумаги, Патрик читает:

«Рапорт офицера уголовной полиции, адресованный прокурору Республики 1 декабря 1998 года в магазине «Ашан» мы были проинформированы сотрудниками фотосервиса о проявленных фотографиях ребенка со следами побоев. Организованная слежка установила женщину, сдавшую в печать фотографии, — это была мать Маши. Она заявила, что девочка находилась у ее бывшего мужа и была ей возвращена со следами побоев. Фотографии она сделала по совету своего адвоката. Ей было объявлено, что она должна будет доложить обо всех будущих насилиях над ребенком. Месье отрицает свое причастие к синякам, обнаруженным еще в августе 1998 года. Мадам по повестке явилась вовремя, как положено. Он отказался от очной ставки с ней .

В 1992 году месье уже был уличен в насильственных действиях над своей первой женой и четырьмя детьми. Мадам не нарушала никогда общественного порядка .

29 ноября 1998 года, по возвращении от бывшего мужа, мать нашла ребенка в бессознательном состоянии. Она срочно отвезла его в детскую больницу в отделение скорой помощи. Ребенок наблюдался в течение трех часов, были обнаружены два синяка (примерно 7 и 2 см). Медицинская справка прилагается. Ребенок был грустен, не отвечал на вопросы .

Месье не хотел явиться в полицию, хотя приглашался несколько раз. Последнее уведомления было послано заказным письмом, и он, придя в комиссариат, был помещен в камеру предварительного заключения .

Он заявляет, что вернул ребенка 29 ноября и 6 декабря 1998 года матери, и ребенок был в прекрасном состоянии, без синяков. Он был со свидетельницей, мадам Робино, своей подругой .

Месье утверждает, что это не он бил ребенка и не знает, кто это сделал. Он не смеет думать, что это сделала мать, но это первый человек, которого он подозревает .

Он имел при себе электрический пистолет и отказывается отвечать на вопрос, им ли бил ребенка?

Он также отказывается признать, как предполагает его супруга, что употребляет наркотики .

Заместитель прокурора проинформировала судью по делам несовершеннолетних, которая приняла решение временно поместить ребенка в приют» .

Прочитав рапорт, Патрик согласно кивает и подписывает его .

— Теперь вы подпишите, мадам, — пододвигает мне мой рапорт полицейский .

Прочитав несколько строк, я возвращаю его .

— Я не достаточно хорошо понимаю французский язык, — говорю я. — Почему вы отказываете мне в законном праве иметь переводчика? Я не могу подписывать то, чего не понимаю .

Инспектор неприязненно смотрит на меня .

— У вас есть французский паспорт, мадам, и вы обязаны читать и писать по-французски, — чеканя каждое слово, произносит он .

— В какой статье закона это указано? — спрашиваю я. — В вашей стране живет полно безграмотных людей... .

— Хватит, — грубо обрывает инспектор, — вы будете подписывать или нет?

— Нет .

— Хорошо. Я сам прочту ваши показания .

«6 декабря 1998 года мадам заявила, что ребенок снова явился с синяками от ее бывшего мужа, что подтверждено врачом .

Мадам отказывается ясно отвечать на вопросы, так как утверждает, что плохо понимает юридический язык. Она утверждает, что никогда не совершала насильственных действий над дочерью. Ребенок ей был возвращен около 19 часов вечера, и она обнаружила синяки на его теле. Она думает, что синяки фиолетового цвета не могут появиться через 30 минут после возвращения ей ребенка» .

— А вы как думаете, месье? — спрашиваю я .

Не обращая внимания на мой вопрос, инспектор продолжает:

«У ребенка также была содрана кожа на правой ноге. Это написано и в медицинском заключении .

Кожа на ноге была красного цвета, как будто кто-то поцарапал ее ногтями. Ребенок сказал матери, что это сделал месье» .

Инспектор поднимает голову и холодно смотрит на меня. — Кажется невероятным, — саркастично говорит он, — что ваш муж продолжает издеваться над ребенком, когда его уже обвинили по этой статье .

— Да? — удивляюсь я. — Покажите мне, пожалуйста, это обвинение. Где оно? Кто его вынес? Мой адвокат уже четыре месяца добивается свидания с судьей Симонен. Я сама отнесла ей медицинские свидетельства. Я умоляла судью выслушать меня, умоляла сделать что-нибудь: заслушать объяснения Патрика или допросить соседей, которые мне сообщали, что он плохо обращается с Машей. Она ведь судья по делам несовершеннолетних, это ее работа — защищать детей! Где же тогда искать помощи? — не выдержав, я плачу .

Патрик настороженно бросает исподлобья взгляд то на меня, то на полицейского и с обиженным видом возмущенно вздыхает .

Повышая голос, инспектор громко продолжает:

«Мадам жалобу не подала» .

— Неправда! Почему вы пишете неправду! — возмущенно восклицаю я. — Мы подали жалобу на неизвестного, сразу после возвращения из больницы. Почему вы все время пишете неправду?

Полицейский делает паузу и, усмехаясь, спрашивает:

— Вы подали жалобу на вашего мужа?.. Нет! Так здесь и написано: «Жалобу на него не подала» .

— Моему адвокату видней, как оформлять жалобу. Позвоните ему и спросите. Я вам дам сейчас номер телефона .

Я роюсь в сумочке, ища записную книжку .

— Мне это не нужно, — возражает инспектор, — ваш адвокат в курсе, что вы в комиссариате .

Инспектор переворачивает последнюю страницу с видом Шерлока Холмса, нашедшего разгадку страшного преступления, многозначительно смотрит на меня, и заключает:

«Расследование в настоящее время еще не закончено, и неясно, кто бил ребенка, но предположение, что это организованный замысел матери, не исключено» .

— Я не подпишу этого... — с возмущением говорю я. — Врачи констатируют синяки фиолетового цвета после возвращения Маши от моего мужа, а вы пишете, что это «замысел матери». Между замыслом и физическим насилием есть разница, месье инспектор? Вам это не кажется? Маша неоднократно говорила, что Патрик бьет ее и делает какие-то уколы. Трехлетний ребенок не может придумать такое. Я надеюсь, ваш допрос окончен и я могу идти домой с моей больной дочерью? — спрашиваю я. — Уже поздно.. .

— Нет, мадам, вашей дочери здесь нет... А вы сейчас отправитесь в камеру. До завтрашнего утра, а там посмотрим .

Снова духота камеры. От сильного головокружения я теряю сознание.. .

...Весело и громко играет музыка карусели на площади Защиты, где каждый день я катаю Машу на лошадке. Она любит кататься только на лошадке. Маша смеется, карусель кружится все быстрее и быстрее... Возле красной железной конструкции — вывеска «Комиссариат полиции». Вывеска тоже вертится в общем хороводе... я хочу остановить эту «карусель» .

— Говорила... что сердце... стучала тут, кричала... русская... кажется, била своего ребенка.. .

вставайте, мадам, врач вас посмотрит .

Я чувствую, как кто-то усаживает меня на скамью, щупает пульс .

— Выпейте сейчас сразу две таблетки. Принесите ей воды, пожалуйста. Это от сердечного спазма.. .

вам нужно успокоиться... уснуть. Пейте!

Я глотаю две большие таблетки, запиваю водой из пластмассового стаканчика .

— Доктор, — шепчу я человеку в камере, — пожалуйста, отвезите меня в госпиталь... я не могу здесь находиться, это душегубка, мне плохо с сердцем. Они забрали мою бедную девочку, вы не знаете, где она?

— Не знаю. Успокойтесь, мадам. Вам нужно уснуть. Я ничем не могу вам помочь. Я врач, а не судья .

Все, что я могу сделать для вас как врач, я сделал. До свидания .

Снова вязкая духота... Я проваливась в сон.. .

— Мадам, очнитесь. Все в порядке? Вставайте, выходите... за вами пришли. Ваш знакомый... Он вас ждет.. .

Лицо какого-то мужчины наклоняется надо мной .

— Вы кто? — вздрагиваю я. — Что вы хотите? — я в оцепенении смотрю на серые стены камеры. — Где я?

Дверь открыта, у порога стоят мои туфли, одна без каблука. В камере — резкий неприятный запах .

— Что это за запах? — с брезгливостью спрашиваю я полицейского .

— Это ваш завтрак. Бутерброд .

— Спасибо... я не хочу .

Я надеваю туфли и, сопровождаемая полицейским, выхожу в коридор. Мимо меня к выходу пробегает мой бывший муж и скрывается за дверью, даже не оглянувшись .

— Здравствуй! Как ты? — говорит мой приятель. — Мирей вчера мне позвонила поздно ночью. Мы тебя везде искали. Я уже говорил с инспектором, он считает, что это какое-то дикое недоразумение!

— Где Маша? — прерываю я его. — Куда ее дели? Кто такая заместитель прокурора Павек? Я уже слышала эту фамилию, Патрик говорил, что она знакомая его адвоката. Почему меня арестовали? — я выпаливаю все вопросы разом. — Где Маша?

Сменившийся на дежурстве инспектор, после настойчивых просьб моего друга набирает какой-то номер телефона .

— Извините, но нам не положено давать адрес и телефон la DDASS, — говорит он .

— Что это — la DDASS? — спрашиваю я .

— Это по-французски «приют», — отвечает инспектор .

— Маша в приюте, а не в больнице? — в ужасе спрашиваю я его .

Офицер протягивает мне трубку, я слышу приятный мужской голос .

— Говорит месье Клике — заведующий корпусом номер пять .

— Здравствуйте. Я — мама Машеньки. Как она себя чувствует? Ее видел врач?. .

— Не беспокойтесь, с Машей все в порядке! — бодро отвечает Клике .

— Я хочу с ней поговорить... я объясню, что сейчас приеду .

— Боюсь, что это невозможно, мадам. Вы не можете сюда приехать. Вам это запрещено. Я могу позвать Машу к телефону, но вы обязаны говорить по-французски .

— По-французски? Но я говорю с ней только по-русски, — отвечаю я растерянно .

— В таком случае, мадам, я ничем не могу вам помочь. До свидания!

— Стойте! — кричу я. — Не кладите трубку! Ребенок провел без меня целую ночь! Она больна, а вы говорите «до свидания»... У вас есть сердце?

— Вы будете говорить по-французски, мадам? — жестко спрашивает он .

Совершенно потерянная, я соглашаюсь .

Клике куда-то уходит, потом я опять слышу его голос:

— Говорите, мадам, Маша вас слушает. Она здесь, рядом со мной .

— Macha, c’est ta maman, — произношу я через силу. — Маша, это я, твоя мама, — ласково говорю я, переходя на русский. — Ты меня слышишь?

— Мадам, — резко обрывает Клике, — я ведь сказал: по-французски!

— Ма-а-ма! — кричит Маша. — Я хочу маму! Ма-ма! Ма-ма! Ма-ма!

— Я здесь, Машенька! — тоже кричу я в трубку. — Это я — мамочка! Ты слышишь меня?

Вместо Машиного голоса вновь резкий окрик Клике:

— Мадам, вы не хотите говорить по-французски — разговор окончен!

— Маша! — восклицаю я .

Короткие гудки на другом конце провода обрывают мой крик. Помертвев, я смотрю на инспектора .

— Что за бездушные люди в этом приюте! — неодобрительно качая головой, говорит он. — Я уверен, мадам, судья разберется. Это — недоразумение, девочка скоро вернется к вам, держитесь! До свидания .

Попрощавшись с инспектором, мы идем к выходу. Прихрамывая без каблука, прохожу мимо камеры, где провела ночь... ее дверь открыта.

Дежурный полицейский встает со своего места, оторвавшись от компьютера, настороженно спрашивает:

— Мадам? Вы... куда? У меня нет указаний, что вы свободны. Идите обратно в камеру .

— Пошел туда сам! — говорю я по-русски .

— Мадам отпущена, — протягивает расписку мой приятель, — до свидания, месье .

Я толкаю дверь комиссариата... Доносится веселая музыка карусели над площадью Защиты.. .

Свежий воздух ударяет мне в грудь. Щурясь от света, оглядываюсь по сторонам. Все вокруг как в черно-белом фильме. Я ничего не узнаю... Как будто я в чужом городе. Напряженно тру виски .

— Что со мной? Какое сегодня число? — спрашиваю я своего друга .

— Одиннадцатое декабря, — отвечает он .

СУДЬЯ МАРИ-ЖАНН СИМОНЕН

Каждый час я живу надеждой, что судья Мари-Жанн Симонен назначит наконец встречу, чтобы вернуть Машу. Мой адвокат уверяет, что ему никак не удается связаться с ней. Проходит целая неделя, наконец-то я получаю повестку явиться к судье .

Восемнадцатое декабря 1998 года. Мы с адвокатом ожидаем возле кабинета судьи Симонен .

— Не волнуйтесь, — успокаивает меня адвокат. — Это недоразумение. Все сейчас уладится. Ведь вы — отличная мать. Судья непременно вернет вам Машу! В глубине коридора я замечаю бывшего мужа, оживленно беседующего со своим адвокатом .

Дверь кабинета открывается, и появляется судья Симонен, в темно-синем костюме в клеточку и белой блузке с воротником-стойкой .

— Входите, — говорит она тонким, почти детским голоском .

Мы все входим в небольшой кабинет. За пыльным окном торчит странная красная металлическая конструкция. На стене скотчем прикреплена афиша какой-то выставки цветов .

— Я пригласила вас, — говорит судья тихим ровным голосом, — чтобы сообщить, что я оставляю Машу в приюте сроком на шесть месяцев .

У меня перехватывает дыхание .

— Это... Это невозможно, — сдавленным голосом говорю я. — Маша тяжело больна, я должна быть с ней!

Судья смотрит на меня с удивленной улыбкой .

— Вы помните, мадам, — продолжаю я, — медицинские справки, которые я вам приносила? В них подчеркивалось, что Маша как никогда нуждается в покое и психологической помощи. Она больна, ей нужна мама! — твердо говорю я .

Судья изумленно приподнимает брови .

— Здесь я решаю, а не врачи, — холодно констатирует она. — Более того, принимая во внимание конфликт с вашим бывшим мужем, ребенку будет лучше оставаться вне этого конфликта. — Она выдерживает паузу и спокойно добавляет. — Я хочу вам представить воспитателей приюта .

Входят двое .

— Меня зовут Режис Морель, — с кривой улыбкой представляется мужчина, лет тридцати, маленький, коренастый, скорее похожий на Азазелло, чем на воспитателя .

— А я мадам Рамбер, — хрипло говорит женщина неопределенного возраста, высокая, с худым длинным лицом и редкими крашеными волосами. — Я — «специализированная воспитательница» .

«Какая странная парочка...» — проносится у меня в голове .

— Как Маша себя чувствует? — в волнении спрашиваю я. — Температура все еще держится?

— Нет, мадам, — убеждает меня воспитательница. — У нее нет температуры. Она прекрасно себя чувствует! Ей очень нравится в приюте .

Меня передергивает от ее лицемерного ответа .

— Она просится к маме? — продолжаю я .

— Совсем нет, — поспешно уверяет Режис .

— Я хочу обратить ваше внимание, мадам судья, — бесцеремонно влезает адвокат Туанель-Турнуа, — совершенно очевидно то, что мать Маши постоянно использовала ее только в своих финансовых интересах... Я вам уже писала, еще летом тысяча девятьсот девяносто седьмого года, что воспитание ребенка, его здоровье, его безопасность, его эмоциональное и психологическое состояние под угрозой!

— О какой опасности идет речь, коллега? — спрашивает мой адвокат .

— Речь идет о манипуляциях матери Маши, которые наносят вред психическому здоровью девочки!

— Вы знаете, дорогая коллега, я познакомился с моей клиенткой в православной церкви на улице Дарю, когда Маша была еще совсем маленькой, — парирует мой адвокат. — Я могу письменно предоставить свое свидетельство о том, что отношения между Машей и ее мамой всегда были очень теплыми и нежными. Маша очень любит свою маму .

— Я считаю, что следует доверить воспитателям выполнять свою работу, — перебивает его Симонен. — Они хорошо знают свое дело .

— Мадам Симонен, — развязно продолжает Туанель-Турнуа, — по-моему, самое время остановить драматическое развитие порочных и противозаконных действий бывшей жены моего клиента. Это — патологически эгоцентричная и склонная к фантазиям женщина. Более того, она — ревнивая мать .

Напрасно вы этим летом отказали в помещении Маши в приют, когда мы вас об этом просили, а как видите, это необходимо .

Без переводчика я плохо понимаю, о чем говорят адвокаты и судья .

— Когда я смогу увидеть Машу? — спрашиваю я умоляюще у Симонен .

— Не могу вам ответить, — с невозмутимой улыбкой произносит она .

— Вы отпустите ее ко мне на Новый год? — отчаянно прошу я .

— Не знаю... — отвечает судья. — Это будет зависеть от ваших отношений с дочерью .

— В каком смысле? — оторопело спрашиваю я .

— Я предлагаю сделать так, — бесцеремонно перебивая меня вмешивается в разговор ТуанельТурнуа, — мать и ребенок могут видеться в обстановке, предполагающей защиту Маши и ограждающей ее мать от ее собственных демонов .

Мой адвокат застывает в изумлении .

— Однако позвольте, уважаемая коллега... — начинает он .

— Хочу подчеркнуть, — обрывает его Симонен, — что я могу изменить свое решение в любой момент. Все будет зависеть от отношений матери с дочерью! — опять повторяет она .

Мне непонятно, что она имеет в виду .

Судья встает:

— У меня назначено следующее заседание... Дайте адвокатам, — обращается она к секретарю, — мое решение и отчет приюта. До свидания .

Мой адвокат берет документы. Я стараюсь держать голову прямо, стараюсь не дать волю слезам .

Адвокат поддерживает меня под руку. Мы выходим в коридор. Патрик, его адвокат и воспитатели громко шушукаются в кабинете судьи .

— Спасибо, — довольно говорит он адвокату. — Теперь я не должен буду им платить алименты?

— Я попрошу мадам Симонен, чтобы расходы на содержание Маши в приюте оплачивала ваша супруга, — отвечает она .

Идя по коридору в полной прострации, я спрашиваю адвоката:

— Я не увижу сегодня Машу и не заберу ее домой? Она останется в приюте? Но это невозможно!

— Подождите, сейчас прочтем то, что судья нам дала, — говорит он. — Пойдемте на воздух, там вам будет лучше .

Выйдя во двор суда, он читает мне:

Отчет наблюдения за Машей

Согласно решению мадам Ольц, президента суда по делам несовершеннолетних, обязанности которой временно исполняет судья Симонен, 11 декабря 1998 года к нам была помещена девочка Маша .

Причиной послужило то, что она подверглась насильственным действиям в конце ноября 1998 года .

Родители Маши были приняты судьей Симонен. В результате им будет дана возможность звонить Маше по телефону в приют .

Машу привезли в приют 11 декабря 1998 года в 20 часов 15 минут в сопровождении двух полицейских. Во время пути Маша находилась без чувств .

У девочки была высокая температура, поэтому мы вызвали «Скорую помощь». Она выглядела сильно изможденной, не желала ни есть, ни разговаривать, ни играть. Лежала на диване с отсутствующим взглядом, не понимая, что происходит и где она находится, не реагируя на окружающих .

Контакт с Машей установить было очень трудно, так как в течение суток она не вымолвила ни слова .

На следующий день, когда девочка увидела нового мужчину, она очень испугалась. В этот же день мы впервые услышали ее голос. Маша играла с животными в приюте. Она с интересом и заботой возилась с ними и разговаривала. Так мы узнали, что Маша немного говорит по-французски .

В первое время было трудно уложить ее спать. Она не могла уснуть, испытывая страх и беспокойство .

С момента своего прибытия в разное время суток у Маши наблюдалось расстройство желудка .

Адвокат останавливается и, потирая лоб, говорит:

— Может быть... только к лучшему... что вы не все понимаете по-французски... Трудно во все это поверить, у меня просто нет слов. Посмотрим, что написала судья в своем решении .

Мы, судья по делам несовершеннолетних, принимая во внимание срочность, постановляем:

Ввиду того что супруг мадам З. был задержан за жестокое обращение с ребенком, произошедшее в конце ноября 1998 года, учитывая, что он обвиняет в совершении этих действий мать ребенка, определить Машу на временное местонахождение в приют сроком на 6 месяцев .

Данное решение может быть обжаловано в 15-дневный срок .

Принято в кабинете судьи 18 декабря 1998 г .

— Как это? — спрашиваю я у адвоката. — Маша останется в приюте на шесть месяцев? Это невозможно, невозможно! — оцепенело повторяю я, испытывая страшную боль в груди .

— Подождите... Судья же сказала, что может изменить решение в любой момент! — успокаивает меня адвокат. — Я думаю, не надо подавать обжалование, а то она рассердится. И вам все равно придется ждать несколько месяцев, а так судья, возможно, вернет вам Машу гораздо быстрее.. .

Адвокат убедил меня отказаться от апелляции, и, поскольку я не знала о существовании этой страшной судебной системы, механизм адской машины был запущен.. .

УЛИТКИ В КОРОБКЕ

Опустевшая комната Маши каждой игрушкой, книжкой, фотографией, платьицем ежедневно напоминает мне об ее отсутствии. Каждый раз, проходя мимо ее комнаты, мое сердце разрывается от боли, слезы выступают на глазах. Я не понимаю судебного решения: почему Маша должна жить в приюте при живых родителях? В чем моя вина? Судья не понимает, что Маша больна и ей нужна мама? Но тянутся дни, ночи, недели, месяцы, а Маша по-прежнему в приюте. Я почти ничего не ем, не сплю ночами, не встречаюсь с друзьями, я не могу работать. Каждая клетка моего организма отравлена ужасом и страхом за жизнь моего похищенного ребенка. Уже сто восемьдесят дней и ночей я схожу с ума, стараясь понять, почему я разлучена с моей дочкой? Где она? Почему я не могу видеть ее? Что кроется за всем этим? Почему во Франции такая странная система: отнятие у родителей детей? Узнав в социальной службе, что Маша снова тяжело больна, я звоню судье, но безрезультатно. Тогда я письменно обращаюсь к ней:

Судье по делам несовершеннолетних мадам Симонен14 мая 1999 г.СРОЧНО!

Мадам! Я обращаюсь к Вам по поводу моей дочери Маши, помещенной Вами в приют.

Я не нахожу себе места: во время моего телефонного звонка в приют Маша сказала мне больным голосом:

«Мамочка, я хочу в кровать. У меня болит горло и голова». Воспитатели, к которым я обратилась, отказались что-либо объяснять и показать Машу врачу, и отправили ее утром больную в садик. Так как у Маши к тому же в тяжелой форме ветрянка, как я узнала, прошу Вас распорядиться срочно вызвать к ней врача и поставить меня в известность о диагнозе. Благодарю Вас за внимание и участие. С нетерпением жду Вашего ответа .

К этому времени МИД России выступил с нотой протеста перед французским МИДом по поводу противозаконного отнятия у меня моей дочери .

В страшной тревоге проходят еще несколько дней. Ни от судьи, ни от работников социальной службы по-прежнему нет никакого ответа. Вновь звоню судье с просьбой поехать в приют и увидеть больную дочь. «Она абсолютно не нуждается в вас», — как всегда, бесстрастно и холодно отвечает она по телефону .

Я обращаюсь в ИТАР—ТАСС за помощью, чтобы они осветили ноту протеста МИДа в российской прессе. Узнав о моей истории, французские журналисты также опубликовали ряд статей в защиту Маши в «Фигаро Магазин», «Журналь дё Диманш», «Паризьен» и «Либерасьон» .

Вскоре после этого некто мадам Урго, «специализированная воспитательница» социальной службы, сообщает мне по телефону дату, время и адрес, по которому я должна явиться для сорокапятиминутного свидания с Машей, которую я не видела вот уже четыре месяца. Всю ночь я думаю об этом свидании. Утром, с сумкой, полной подарков, я спешу по указанному адресу. Серое трехэтажное зданьице с разбитой вывеской «Территориальная социальная служба». Напротив двери огромная свалка мусора... На скамейке сидит бомж. На двери несколько кнопок. «Социальная служба № 5», — читаю я. Звоню. Дверь открывается и захлопывается за мной, как капкан.

Чернокожая женщина за стойкой подозрительно спрашивает меня:

— Вы кто? Как ваша фамилия? Что вы хотите?

— Мне нужна социальная служба номер пять. У меня свидание с дочерью.. .

— Третий этаж, направо, — механическим тоном отвечает она .

— Спасибо .

Лифт. Коридорчик. Три стула у стены. Воспитательница Урго уже поджидает меня. На лице — дежурная улыбка. Мятые брюки, бесцветная блузка, стоптанные туфли. Она смотрит на меня свысока и протягивает руку для пожатия. Рука вялая и липкая, не соотносящаяся с ее холодножестким взглядом .

— Пройдите в комнату свиданий и там подождите! — приказывает она. — Сначала мы встретимся с Машей, а потом приведем ее к вам!

Вот и все общение. Она уходит .

Время тянется невыносимо долго. Я смотрю на крошечное окошко где-то под потолком, чувствуя, что мне трудно дышать. Неужели наконец я увижу мою девочку! Вдруг слышу голоса в коридоре, открываю дверь и замираю. В сопровождении каких-то двух незнакомых парней, бледная, с красными от ветрянки коросточками на лице, похудевшая, идет моя драгоценная любимая Машенька.. .

— Ма-а-ма, — тихо говорит она и тянет ко мне свои тонкие ручки .

Я бросаюсь к ней, нежно прижимаю к себе, целую, сдерживаясь, чтобы не зарыдать. Ее ручонки, как пушинки, ложатся мне на плечи. «Ма-ма!» Я беру ее бережно на руки и несу в комнату для свиданий .

На ней чужое, тесное, застиранное платье, чьи-то старенькие босоножки. Я усаживаюсь с ней на стул. Маша кладет головку мне на плечо. Она вся горит. Парни с Урго устраиваются напротив и с интересом наблюдают за нами .

— С какого времени у нее ветрянка? — спрашивает Урго одного из парней, даже не представив мне его .

— Уже дня три, — равнодушно отвечает тот .

— Вас предупредили в приюте, что у вашей дочери ветрянка, мадам? — тоном специалиста спрашивает Урго .

— Да, — я с состраданием рассматриваю Машино личико в коростах .

— Ну, болячек совсем нет, — уверенно говорит Урго .

— Да, маленькие, — поддерживает парень .

— Если у вас не было ветрянки, — улыбается Урго, — так заболеете, мадам!

Маша всем тельцем тесно прижимается ко мне. Мы сидим, не разжимая объятий, потрясенно молчим.. .

— У нее здоровый вид, — продолжает Урго .

— Болячек совсем мало, — поддакивает парень .

— Не страшно! — уверяет она .

— Мы даем ей антибиотики, — говорит парень .

— От ветрянки?! — восклицаю я. — Зачем?

Урго с парнем наперебой убеждают меня, что так надо. Мне хочется только одного, чтобы они исчезли, испарились или, по крайней мере, хотя бы замолчали. Их бесцеремонное, подавляющее присутствие действует мне на нервы и пугает Машу .

— Дорогая моя, смотри, я принесла тебе бабочку, — нежно говорю я Машеньке. Большая надувная бабочка на нитке — любимая Машина игрушка. — Видишь, она приле.. .

— Мадам, — вдруг резко перебивает меня Урго. — Говорите по-французски!

Я изумленно гляжу на нее, еще крепче прижав к себе Машу .

— Почему?

— Как почему?.. Подождите... я должна объяснить Маше, почему вы не имеете права говорить порусски, — она вплотную подвигается к нам на стуле. Маша с испугом смотрит на нее. — Маша, ты должна понять, что теперь все изменилось! И наша работа — объяснить тебе, почему ты не будешь больше говорить по-русски.. .

Я, не веря своим ушам, замерев гляжу на Урго. Маша, сжавшись, прячет личико у меня на груди .

— Хочешь, как раньше, я заплету тебе косички? — пытаясь успокоить ее, тихо спрашиваю я .

— Косички? Зачем? — вновь бесцеремонно вмешивается Урго .

Чтобы избавиться от ее вопросов, я говорю Маше: «Смотри, бабочка Зойка прилетела к тебе!» Маша, с трудом разжимая губы, что-то шепчет. Она больна и почти не шевелится в моих объятьях. В чужом платье ей тесно, она хрипло дышит. Хорошо, что я принесла ей новое. Осторожно переодеваю ее .

Крестик! Ее нательный крестик!

— А где ее крестик? — тревожно спрашиваю я парня .

— Понятия не имею, — пожимает он равнодушно плечами. — Может, в корзине с одеждой, в приюте?

— В какой корзине? — оторопело спрашиваю я. — Это ее нательный крестик, он должен быть всегда на ней. Его привезли специально из Иерусалима, он лежал на Гробе Господнем, чтобы всегда оберегать мою дочь .

Троица с тупым недоумением смотрит на меня .

Я быстро снимаю свой крестик и надеваю Маше на шейку .

— Вы знаете, — нагло замечает парень, — она может им пораниться.. .

Я чувствую, что у Маши усилился жар, ее растрепанные волосики слиплись, я достаю расческу и осторожно причесываю дочь .

— Давайте мы ей острижем волосы! — вдруг предлагает мне парень .

— Зачем? У Маши всегда были длинные волосы, — категорично возражаю я .

Маша умоляюще смотрит на меня. Она не понимает, почему мы не идем домой, почему я разговариваю с этими чужими людьми, которых она боится. Она тяжело, простуженно кашляет .

— У вас нет стакана? — вежливо спрашиваю я Урго, открывая привезенную бутылку с водой .

— Не-а, — отвечает она .

Я даю Маше попить прямо из бутылки, чтобы унять кашель. «Неужели я отдам им сейчас мою больную дочь? И они снова уведут ее в приют? Что мне делать? Как нам сбежать отсюда?» — я мучительно ищу выход .

— Смотри, Машенька, — говорю я ей по-русски, чтобы скрыть эти чувства и ободрить девочку, — я принесла тебе улиток .

Урго подозрительно настораживается. Боясь, что она опять закричит, я продолжаю по-французски:

— Я нашла их в траве. Вчера был дождь. Помнишь, мы видели однажды с тобой улиток на нашем балконе?

Маша с улыбкой смотрит на улиток, берет одну и «пугает» меня. Я смеюсь и целую ее в головку .

— Моя Машенька, моя любимая девочка, вновь перехожу я на русский .

— Мадам, говорите по-французски! — раздраженно приказывает Урго .

— Но я произношу ее имя, — с улыбкой говорю я .

— Понимаю, но говорите его по-французски! — парирует она .

Я ставлю на пол коробку с улитками. Они пугаются и втягивают рожки .

— Вы хотите выпустить улиток? — недовольно спрашивает Урго .

Улитки осматриваются и понемногу выползают из коробки. Маша смотрит на них с интересом и тихонько смеется. Урго тоже неожиданно смеется, но ее смех похож скорее на звук металлических шариков, гремящих в стеклянном стакане .

— Мадам, будет лучше, если вы их положите обратно в коробку, — неожиданно перестав смеяться, сухо говорит она. — Они могут нас укусить .

— Укусить? — изумленно переспрашиваю я. — Но у улиток нет зубов!

— Неважно. Уберите их. К тому же, — она бросает взгляд на часы, — время свидания подходит к концу, я вам даю последние пять минут.. .

Услышав это, Маша обхватывает меня своими ручонками и больным, низким голосом говорит мне по-русски:

— Мамочка, любимая! Я хочу домой! Я хочу с тобой! Я не хочу в приют!

Урго резко встает:

— К сожалению, Маша, это не мама теперь решает! Это решаем мы!

— А Сара меня все время бьет и отбирает мамины подарки, — горько заплакав, жалуется ей Маша .

— Я хочу к маме! Я не хочу в приют! Мамочка, забери меня домой!

Я крепко обнимаю ее, прижимая к груди, еле сдерживая рыдания. «Я не могу отдать им Машу!» Вся троица уже на ногах. Мне страшно, мгновенно вспоминаю сцену в аэропорту «Шарль де Голль».. .

«Что они хотят делать? Почему я должна отдать им Машу? Это невозможно! Она умрет без меня» .

— Я хочу с тобой, мама! Не отдавай меня им, — вцепившись в меня, кричит Маша .

— Мадам, не мучьте девочку! — злобно приказывает Урго. — Забирайте ребенка! — командует она парням .

Те цепко хватают Машу и пытаются вырвать из моих рук .

— Мама, ма-а-ма! — в ужасе кричит она .

Я не даю выхватить ее парню, но Урго вцепляется в меня .

— Успокойтесь, мадам, — шипит она. — Маше пора ехать в приют! Уже время обеда .

Парень хищно тащит Машу к лифту, тот клацает металлическими челюстями и заглатывает мою отчаянно рыдающую дочь .

— Ма-а-мо-о-чка! — доносится из лифта ее безумный крик .

Урго отдуваясь смотрит на меня .

«Ga va?»* — ее лицо почему-то начинает искажаться передо мной .

— Все в порядке? — слышу я плывущий голос Урго. — Ну, присядьте, успокойтесь, мне кажется, что сегодняшнее свидание прошло очень хорошо! До скорого, мадам. Да, не забудьте прихватить своих улиток.. .

Я смотрю на коробку с улитками, они спрятались в свои раковины и не шевелятся. «Мы с Машей как эти улитки в коробке», — смутно проносится у меня в сознании.. .

ТРЯПИЧНАЯ КУКЛА

После этого свидания, в тяжелой депрессии от разлуки с дочерью и мучительного понимания, что ее невозможно вернуть, я постепенно начинаю прозревать и догадываться о существовании чудовищной административно-судебной системы, похищающей детей у родителей .

За это время я видела еще только один раз свою дочь, после чего ее перевели в неизвестную мне приемную семью, даже не спросив моего согласия, как это положено по закону. Девятнадцатое июня 1999 года, месяц спустя. День рождения моей дочери. Ей четыре года. Судья Симонен и социальная служба отказывают нам с Машей провести этот день вдвоем у нас дома. Вместо этого психолог назначает мне встречу, чтобы продолжить работу над моим «образом матери».

Я снова сижу в той же комнате свиданий социальной службы № 5 перед пожилой, невзрачной женщиной-психологом:

— Сегодня Маше исполнилось четыре года, — с улыбкой начинает она. — Я хочу поговорить о ваших отношениях с дочерью и воспитателями социальной службы .

— Подождите, — перебиваю я ее. — Я получила накануне заключение психолога приюта Мартин Прискер обо мне и Маше. Вы читали его? Оно просто шокирует.. .

— Да? Почему? — невозмутимо удивляется психолог .

— Для меня это заключение — абсолютная клевета, из-за которой судья запретила Маше провести дома день рождения... Кстати, я не видела на нем вашей подписи .

— Естественно, это же не мой отчет. — Мадам Прискер является психиатром социальной службы .

Вот она и составила его .

— Но мадам Прискер меня даже ни разу не видела! — изумленно восклицаю я. — Как она могла чтото обо мне писать? Это вы общаетесь со мной. Для чего тогда вообще эти встречи, изматывающие меня беседы, если заключения пишут другие: я «ненормальная», «агрессивная», «патологичная» и так далее .

— О чем вы говорите? — лицемерно-удивленно спрашивает психолог. — Я не встречала ничего подобного в отчете .

— Неужели? Может быть, вы его невнимательно прочли?

— Нет, это невозможно, вы ошибаетесь .

— Мадам, я была с вами откровенна и доверилась вам... Скажу честно, это было непросто... У нас, в России, людей, не считающихся ненормальными, не заставляют ходить к психиатрам... После возвращения Маши от Патрика с этими ужасными синяками мне необходима была помощь, я искала ее у психологов, но наткнулась на глухую стену безразличия... Никому до нас не было дела! Когда я познакомилась с вами, я была искренна. А теперь я больше не доверяю вам! Я согласилась общаться с вами без переводчика, хотя французский не мой родной язык. Очень часто мне не хватало слов, чтобы выразить все то, что я чувствую: свою боль, свою любовь к Маше... Я не понимаю и половины из того, о чем вы со мной говорите! А после отчета Мартин Прискер я никому больше не верю... из-за нее даже свой день рождения Маша не отметит дома со мной и со своими подружками .

— Для меня вопрос доверия не является доминирующим, — невозмутимо отвечает психолог. — Речь не о вас. Наша главная забота — это Маша .

— Вот как! Но в отчете содержится клевета и в ее, и в мой адрес! Я — русская, возможно, мы более страстно и нежно любим наших детей. Надо понять, прежде чем обвинять.. .

— Так, подождите, — перебивает психолог, — я сейчас принесу этот отчет, и мы вместе его прочтем .

Оставшись одна, в отчаянии сжав голову руками, я не могу понять, почему уже полгода живу без Маши! Никто не может мне ясно объяснить, за что во Франции отнимают детей у родителей! В чем мы виноваты?

Я с болью думаю о Маше, о подарках для нее, которые так и останутся лежать возле кроватки в ее комнате. Она их даже не увидит!

Она отметит свой день рождения в приюте, среди детей таких же несчастных, как она, и взрослых, которым она так же безразлична, как я этому психологу. Неужели судье доставляют удовольствие страдания ребенка?

Психолог возвращается с отчетом Прискер .

— Лично я не составляю их, — уточняет она. — Это не в моей компетенции. Я здесь для того, чтобы высказать коллегам свое мнение о вас .

— Читайте его, — киваю я сухо психологу .

Она начинает:

«В качестве психиатра, работающего в течение 20 лет в системе социальной помощи детям, находящимся в трудном положении, я хочу ознакомить вас, мадам судья, с заключением, касающимся Маши. Этот ребенок четырех лет является жертвой патологической, удушающей и захватнической любви матери, которая обращается с Машей как с вещью» .

— Как это понимать? — спрашиваю я .

— Вы о чем?

— Я говорю об «удушающей и захватнической любви» .

— Мадам, вы до сих пор одержимы манией преследования, — убежденно парирует она .

— Если я правильно понимаю, вы разделяете мнение Прискер? — иронично спрашиваю я .

— Да, я согласна со своей коллегой. Она профессионал, которой я доверяю, и которая помогает мне вскрыть важные детали, касающиеся отношений между матерью и дочерью .

— Подождите! Но Прискер ни разу не видела ни меня, ни мою дочь! — взываю я к разуму психолога .

— Я понимаю, мадам, но ваши свидания с Машей проходят в неестественных условиях в присутствии воспитателей, которые тут же делятся своим мнением с Прискер. Конечно, — заученным тоном соглашается она, — эти встречи не отражают реальную жизнь, правда в поведении Маши есть нечто такое, что нас беспокоит. Вы догадываетесь, о чем я?

— Нет, не догадываюсь .

— Вот, послушайте дальше:

«Маша была разлучена с матерью 11 декабря 1998 года. Если это расставание и защищает Машу от ежедневного контакта со своей матерью, то все же оно мало помогает оградить девочку от захватнического поведения матери, которая терроризирует ее телефонными звонками, письмами и удушает любовью своей» .

Психолог отрывается от чтения и устремляет вопрошающий взгляд на меня, говорящий: «Ну, что вы на это скажете?»

— Вы прекрасно знаете, что судья Симонен практически запретила мне видеться с Машей в течение шести месяцев. Каким образом я могу «удушать» мою дочь? — безнадежно спрашиваю я .

Психолог молчит, не зная, что ответить .

— Через четыре месяца после нашей разлуки, — продолжаю я, сдерживая боль, — когда судья все же соблаговолила назначить мне первую встречу, я спросила у нее, почему она отобрала у меня дочь? Она сказала на это: «Я здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы...»

— Возможно, — замечает психолог, — она просто ответила не так, как вы того ожидали. Давайте продолжим:

«Маша отказывается подходить к телефону, поэтому необходимо постепенно сокращать количество телефонных разговоров. Письма, разумеется, просматриваются и отбираются воспитателями, так как некоторые из них опасны для Маши!»

— Наверное, — иронично усмехаюсь я, — речь идет о моем рисунке, где я играю с ней в постели, подбрасываю ее в воздух и говорю: «Держись крепче, Маша!» Что же тут такого? Однако воспитатели социальной службы нашли опасным, агрессивным, полным жестокости этот рисунок, на котором я якобы «избиваю свою дочку»... И поэтому не передали его Маше.. .

— Мадам, но... надо доверять профессионалам, — замечает невозмутимо психолог, продолжая чтение .

«Во время свиданий, которые всегда происходили в присутствии воспитателей в центре встреч, мать обращалась с дочерью как с тряпичной куклой: быстро одевая, раздевая, умывая. Маша при этом оставалась пассивной, безразличной, ни на что не реагируя .

Так как налицо существенное улучшение Машиного поведения после помещения в приемную семью, меня беспокоит физическое состояние этой маленькой девочки, если в будущем она вновь увидится со своей матерью» .

— Вы знаете, — говорю я психологу, — адвокат отправлял в приют видеокассету с записью празднования дня рождения Маши. Ей тогда исполнилось три годика. Достаточно посмотреть кассету, чтобы понять, как сильно Маша меня любит. Один мой друг, хорошо знакомый с нами, увидев эту запись и прочитав отчет Мартин Прискер, спросил у меня, а в своем ли уме сама эта «психиаторша».. .

— Я понимаю вашу боль, — говорит лицемерно-задушевно психолог. — Но пока еще рано утверждать, что ваши отношения с дочерью удовлетворяют нас .

Я с трудом выношу ее «профессиональные выводы», я понимаю, что эта встреча, как и другие, бессмысленна и ничего не изменит для нас с Машей .

Она вновь продолжает читать .

«Мать делает все для того, чтобы Маша утратила свою индивидуальность, свою личность...»

— Это невыносимо, я больше не могу это слушать! — с отчаянием восклицаю я. — Это какой-то бред! Ведь очевидно, что Маша потеряет свою индивидуальность не с мамой, а находясь в приюте! У вас есть дети, мадам? — спрашиваю я .

— Это не относится к делу, — глядя в сторону отвечает она .

— Представьте, что полицейские вашу дочку вытащили из кровати посреди ночи с температурой сорок и поместили в приют, а она не понимает ни слова по-французски! Представьте, что ей запрещают видеть свою маму несколько месяцев, что ее лишают телефонных звонков и не передают маминых писем... Неужели она сможет сохранить свою личность в таких условиях? — я взываю к разуму психолога. — Оказывается, после помещения Маши в приют к ней вызывали врача два дня подряд и «Скорую помощь»! Ведь Маша писалась там от страха, хотя ей уже три года! А воспитатели и доктор приюта, принявший меня спустя четыре месяца, уверяли что моя дочка здорова и счастлива! Как понимать все это?

— Вас послушать, так Маше причиняют боль все вокруг, но только не вы, — зло замечает психолог .

— Ответьте мне, как же Прискер могла написать этот отчет, если она со мной даже не знакома?

— Но другие специалисты вас видели, — нервно говорит она .

— Кто, например?

— Воспитатель нашей социальной службы мадам Урго .

— Послушайте, — улыбаюсь я, — она видела меня четыре раза по сорок пять минут в неестественных условиях, а со своей дочерью я прожила счастливых три года. Раньше я наивно полагала, что социальная помощь — это на самом деле помощь, но теперь я вижу, что это скорее обратное — ненависть к детям, к их родителям .

— Вы все валите в одну кучу! — сокрушается психолог. — Я не сомневаюсь, что вы любите Машу и что она вас любит.. .

— И вы думаете при этом, что я плохо обращалась с ней?

— Я не знаю. Вы же сами подали сигнал тревоги, вы же сами обратились к нам.. .

— Это была последняя надежда, чтобы защитить Машу от Патрика. И за это судья отобрала у меня дочь? За то, что я защищала ее?

— Это потому, — объясняет психолог, — что... еще не установлено, где правда, а где ложь. Однако я согласна с вами: мы поздно спохватились. Может быть, слишком поздно. Мы потеряли время в поисках ответа... Мы отреагировали с большой задержкой... И из-за этого вы, конечно, страдаете .

Социальная поддержка детей — это огромная машина. Сначала надо предупредить ответственных воспитателей, которые могли бы действовать, затем уже могут вмешаться психологи... Это слишком долго. Но сейчас мы начинаем понимать, и теперь.. .

— Что теперь? — я не в силах больше слушать ее разглагольствования .

— Теперь вот мы с вами... Чем мы можем вам помочь? — фальшиво-проникновенно спрашивает она .

— Написать всю правду судье Симонен! Заключение Мартин Прискер — это паранойя!

— Хорошо, я поговорю с профессионалами нашей службы, — поднимаясь, говорит психолог. — Положитесь на меня. Мы здесь, чтобы помочь вам! До свидания, мадам .

Она провожает меня до двери комнаты, где недавно после свидания у меня отняли дочь. Я спешу по коридору, где Машенька кричала, вырываясь из рук «специализированных воспитателей». Я сажусь в лифт, и мне слышится ее крик: «Мама, не отдавай меня им, я хочу к тебе». Я толкаю дверь этой «тюрьмы» и выбегаю на улицу. На тротуаре все та же куча мусора и тот же бомж .

Несколько дней спустя мой адвокат передал мне выводы адвоката социальной службы Буру, основанные на заключении психолога после наших встреч .

«С первых дней появления Маши в приюте можно было заметить, что она — девочка, перенесшая большое потрясение .

Заключение Мартин Прискер после ее встречи с Машей позволило выявить, что девочка являлась жертвой опасного, патологического отношения к ней матери .

Мать Маши говорит: «Я родила дочь для себя!»

Она относится к дочери с превосходством тирана. В данных отношениях жертва, то есть Маша, находится в состоянии полного подчинения, манипулирования ею, покорности и зависимости .

Об этом свидетельствуют тяжелые нарушения в поведении Маши в приюте .

Мадам использовала все средства общения (письма, рисунки, аудиокассеты, звонки), чтобы поддерживать отношения со своей дочерью. Однако никакого прогресса в отношениях матери с дочерью не наблюдалось. Мадам по-прежнему вела себя захватнически и требовательно, не считаясь с мнением ребенка, и относилась к Маше как к тряпичной кукле .

Во время встреч Маша ведет себя пассивно, однако расставание с матерью для нее происходит болезненно.. .

Принимая во внимание поведение Маши, социальная служба в срочном порядке добилась назначения встречи с судьей по делам несовершеннолетних с целью пересмотреть вопрос отношений ребенка и матери, отношений, которые становятся с каждым разом все более проблематичными.. .

Все началось с отказа Маши сесть в машину, когда она, в сопровождении сотрудников социальной службы № 5, должна была отправиться на встречу с мамой. В пути она попыталась отстегнуть ремень безопасности, стала кричать и биться головой о стекло. Неожиданно девочка, с опухшим лицом и бледными губами, начала задыхаться и краснеть. Она еле держалась на ногах .

Пришлось ее успокоить, пообещав, что встреча с мамой отменяется .

В этот день Маша пережила настоящий приступ страха и потеряла ощущение реальности .

Таким образом, было принято решение пересмотреть права матери, что судья и сделала, отменив вообще все ее свидания с дочерью .

Наши взаимоотношения с мадам по-прежнему очень трудны. С ней еще необходимо проводить большую работу .

По мнению психиатра, надо быть непреклонным в запрещении любых контактов матери с дочерью, несмотря на то, что Маша хочет быть с мамой. Существует угроза, что девочка впадет в состояние психической неуравновешенности, в котором она уже находилась по возвращении от бывшего мужа мадам .

Маша находится в такой опасной ситуации, что прекращение отношений с матерью является единственным разумным решением. Поэтому нынешнее окружение Маши должно сделать все, чтобы оставить для ребенка образ матери символичным» .

МОНТЕ-КАРЛО После этого рапорта Буру судья Симонен отменила все мои свидания с Машей .

С каждым днем, неделей, месяцем я теряю всякую надежду хоть когда-нибудь увидеть мою любимую дочь. Я ничего не знаю ни о ее здоровье, ни о ее приемной семье, ни о ее успеваемости в школе, и только ее редкие письма говорят о том, что она жива .

Прошел еще один страшный год. Июнь 2000-го. Я поднимаюсь к себе в квартиру с большим конвертом, взятым только что из почтового ящика. Адрес отправителя отсутствует .

— Может быть, это от Симонен? — с надеждой думаю я. — Решение последнего заседания .

С нетерпением вскрываю. Мурзик, мой сиамский кот, быстро несется мимо меня, и вот он уже на лестничной площадке перед дверью. Перевернувшись на спину, он с удовольствием катается по полу возле двери .

— Дурачок, иди сюда... Мне некогда .

Я открываю дверь. Вхожу в квартиру, бросаюсь на диван и вытаскиваю красивый пригласительный билет с золоченой каемкой. Пробегаю глазами имена: «Кристиан Диор, Ив Сен-Лоран... Катрин Колонна... Принцесса де Стиглиано имеет честь пригласить Вас на летний бал в Монте-Карло, который состоится с 9 по 11 июня 2000 года под патронатом принца Альберта» .

— Ах это та самая принцесса, которая была на моем спектакле, посвященном Ивану Алексеевичу Бунину, — вспоминаю я .

На мгновение мои мысли переносятся в атмосферу бала, красивых вечерних платьев, смокингов, музыки, шампанского, мерцающих свечей... Я улыбаюсь. Случайно мой взгляд падает на нашу с Машей большую фотографию. Загорелая, она улыбается, обвивая руками мою шею. Это фото сделано в ее день рождения.. .

Монте-Карло. Отпуск, два года тому назад. Сразу после развода. Я, Маша и ее няня, живем в отеле на берегу моря .

Утром мы с Машей, в одинаковых белых батистовых платьях, спускаемся к морю. Няня боится воды и остается на берегу. Переодевшись, мы заходим в воду, она прозрачна и чиста, огромные золотистые рыбы плавают у наших ног .

После купания мы выходим на берег и вытягиваемся под тентом. Няня приносит нам клубничное мороженое и заботливо укрывает ножки Маши, чтобы они не обгорели. Мы наслаждаемся видом моря и солнца. После полудня Машу начинает клонить в сон .

— Покорми ее, пожалуйста, и уложи спать, — обращаюсь я к няне .

Они возвращаются в отель. Я провожаю их взглядом. Затем надеваю шапочку, очки для ныряния и бегу к морю. Я испытываю невообразимое наслаждение от плавания. Вода прозрачна настолько, что я могу различить каждый камешек на дне. Я плыву то брассом, то кролем, затем на спине, а к берегу — баттерфляем. Я чувствую себя сильной, свободной и счастливой .

Переодевшись, я возвращаюсь в отель на обед. Холодные капельки воды с моих влажных волос медленно скатываются по спине. Я закрываю глаза, наслаждаясь этим ощущением .

— Как прекрасна жизнь!

У меня есть все для счастья: свобода, деньги, работа... Но самое главное — у меня есть дочь, моя обожаемая Машенька!

В ресторане тихо звучит музыка. За соседний столик усаживается немолодая пара. Я киваю им. Это Нина Дорлиак и Святослав Рихтер, которые живут в нашем отеле .

— Сейчас по дороге сюда мы встретили вашу малышку, говорит приветливо Нина Львовна. — Какая она миленькая и какая шустрая!

— Да, ей недавно исполнилось два года. А вы знаете, Святослав Теофилович, — обращаюсь я к Рихтеру, — забавно, что, когда я была беременна Машей, то часто слушала «Первый концерт»

Чайковского в вашем исполнении .

— Ой, — отмахивается он, — мне не очень нравится эта запись .

— А я ее просто обожаю, — отвечаю я .

Рихтер просит гарсона принести ему лист бумаги и, когда тот приносит, что-то пишет.

Затем протягивает мне:

— Вот, Наташа, это вам пожелание для дочки .

«Пусть Маша будет такой же красивой, как ее мама. Святослав Рихтер», читаю я и сердечно благодарю его .

После обеда я поднимаюсь в свой номер. Маша еще спит, ее светлые локоны разметались по подушке, загорелые ручки оттеняют белизну простынки. Я с умилением смотрю на этого ангелочка .

Потихоньку, чтобы не разбудить ее, прохожу на балкон и открываю тетрадь, в которой я пишу свои заметки .

«...Средняя полоса России, 60-е годы. Дача. Лето. Взрослые ушли в кино. Мне три года. С моей семилетней кузиной и кузеном, моим ровесником, мы, нарядившись в платья и туфли моей тетушки, нацепив ее клипсы и бусы, играем в «театр», а потом носимся по комнатам друг за другом, прячемся в шкафу. Дача большая, деревянная, в саду растут фруктовые деревья и множество цветов .

Спрятавшись за зелено-золотистой тяжелой портьерой, перехваченной посредине цепочкой, на которой красуется морда льва, я вижу за окном яркий и стремительный свет, приближающийся прямо к нему. Открыв от изумления рот, я наблюдаю, как что-то с треском и шипением врезается в землю перед окном!

Вдалеке я слышу громкие и возбужденные голоса наших соседей по даче, выскочивших на улицу.. .

— Вы видели, метеорит упал?

— Идите сюда, скорей! — зову я своих кузину и кузена из-за портьеры. — Смотрите, смотрите, звезда упала к нам в сад! Я сама видела!

Они бегут к окну, и мы все вместе с любопытством глядим на небольшой, торчащий из земли серый обломок .

— Я спряталась... — запинаясь от восторга, говорю я, — а звезда прилетела с неба и упала сюда, в сад... прямо перед окном!

— Это не звезда, — рассудительно замечает кузина, — это — комета, мне папа рассказывал.. .

— Что это, «комета»? — спрашивает кузен .

— Это... это такая большая-пребольшая звезда, — отвечает она .

— Звезда? — завороженно спрашиваю я. — А как она прилетела к нам?

— Не знаю... — кузина пожимает плечами. — Надо у папы спросить, он летчик!

Втроем мы смотрим на темное небо, мерцающее далекими звездами .

— Давайте играть в «комету»! — предлагаю я. — Чур, я буду «кометой»!

— Нет, — возражает кузина, — люди не могут быть кометой. Только папа может видеть близко звезды, он большой, он летчик, а ты — маленькая.. .

— Но я же вырасту! — возражаю я .

— Ну и что? Смотри, какая ты смешная! — кузина шлепает ладошкой по тетушкиной шляпе на моей голове, разворачивается и бежит от меня. Я, путаясь в красном панбархатном платье, подпоясанном черным шелковым поясом, гремя бусами, бегу за ней. За мной несется мой кузен. Мы кричим:

«Комета, я комета!» Все окна открыты настежь, свет повсюду... В саду раздаются голоса взрослых, вернувшихся из кино и разговаривающих о происшедшем с соседями. Мы стягиваем поскорее тетины платья, бусы, клипсы, туфли, комом запихиваем их в шкаф, выключаем свет и быстро несемся в свои неразобранные кровати, как Тильтиль и Митиль при появлении феи Бирилюны из «Синей птицы»

Метерлинка .

Взрослые входят в дом, голоса приближаются, кто-то из них приоткрывает дверь в нашу спальню. Я натягиваю одеяло. Полоска света падает мне на лицо. Я зажмуриваюсь и делаю вид, что крепко сплю .

— Дети спят, все в порядке, — слышу я голос тети .

Я старательно выталкиваю из-под одеяла ее туфлю, та со стуком падает на пол, сворачиваюсь в комочек, закрываю глаза и вспоминаю светящуюся «комету». «Какая она красивая, — думаю я, — почему она прилетела к нам в сад?» Я слышу, как за окном с яблони падает яблоко, ударяясь о деревянный стол... «Когда я вырасту, я попрошу дядю взять меня в свой самолет, — засыпая, мечтаю я, — и мы полетим высоко-высоко, и я увижу близко звезды». Мне снится звездное небо.. .

«Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба, черного и белого, только не горелого...» Я вижу божью коровку, ползущую по моей ладошке, я отпускаю ее, она летит вверх, шурша крылышками, и превращается в яркую звезду.. .

Моя бабушка Александра Степановна Назарова рассказывала мне, что я появилась на свет быстро, так что моя мать почти не мучалась при родах. Когда акушерка приняла меня, она воскликнула: «Ну и красавица!», так как я родилась с каштановыми волосами и большими ресницами. Сначала меня хотели назвать Тамарой, но на следующий день мой дед Андрей Иванович, увидев меня в окне, сказал: «Какая же она Тамара? Назовем ее Наталья. Наталья значит родник, источник счастья погречески». Позже мне осторожно остригли мои каштановые волосики и завернули их на память в бумажечку, перевязав ленточкой. В нашем семейном альбоме хранится фотография, на которой я в пятимесячном возрасте, с соской во рту, с локонами и большим бантом .

Когда мне исполнилось два года, я потеряла своего отца, Захарова Вячеслава Николаевича. Моя мать мне рассказывала, как он нежно и красиво ухаживал за ней. «Ты похожа на него как две капли воды», — говорила она. Может быть, эта слишком ранняя потеря способствовала в дальнейшем моей ранимости и обостренному чувству к несправедливости .

Впервые я помню себя в три года. Я сижу на полу в детской, одна. Лето, в раскрытое окно слышно пение птиц. С интересом рассматриваю книги на полках. Их очень много. Я выбираю одну из них и смотрю картинки .

В четыре года я уже свободно читала стихи и с удовольствием рассказывала их наизусть. Помню, как меня ставили на стул и просили «прочитать стишок» .

— Смихалков, — серьезно говорила я, соединяя первую букву имени автора с фамилией, не понимая, почему взрослые смеются и начинала: «У меня опять: Тридцать шесть и пять! Озабоченно и хмуро я на градусник смотрю: Где моя температура? Почему я не горю? Почему я не больной? Я здоровый! Что со мной?»

Мне очень нравилось это стихотворение о бедном мальчике, который так не хотел идти в школу и мечтал заболеть .

А самой моей любимой сказкой была «Снежная королева», и я часто любовалась картинками своей очень красиво иллюстрированной книжки. Вот чудесный маленький садик Кая и Герды, вот их милая бабушка. Листая страницы, я представляла себе медленно падающий снег за окном, слышала скрип салазок, на которых Кай катал Герду. Но вот внезапно появлялась ледяная колесница с надменной и коварной Снежной королевой. Я так переживала за глупого Кая, прицепившего свои салазки к ее саням, за бедную Герду, повсюду искавшую Кая, за бабушку, плакавшую о пропавшем любимом внучонке. Я ненавидела эту ледяную ведьму с холодным сердцем, укравшую Кая.. .

Так как моя мать воспитывала меня одна, ей приходилось много работать. Поэтому я часто оставалась в садике в группе продленного дня. У меня были две воспитательницы: одна — молодая и красивая блондинка Надежда и вторая — некрасивая толстуха Катерина, питавшая ко мне и Надежде скрытую ревность. Однажды Катерина продержала меня за столом одну весь тихий час в наказание за то, что я отказывалась есть солянку с маленькими кусочками жирной свинины. Эта еда так сильно пахла помидором и жареной капустой, что меня тошнило от одного взгляда на нее .

— Разбалов'али тут детей, — громко ворчала Катерина, намекая на мою любимую Надежду, — они теперь есть не хочут, характер показывают! Ну ничего, у меня не покапризничаешь, будешь сидеть за столом, пока не съешь!

Но солянку я так и не смогла съесть и просидела несколько часов на стуле, клюя носом .

Самыми любимыми праздниками для меня были 8 Марта и Новый год. К 8 Марта мы старательно рисовали, вырезали и клеили цветочки и звездочки на поздравления для наших мам. Надежда с няней украшали бумажными цветами и нашими рисунками группу, работа кипела вовсю .

— Давай, Наташенька, — говорила мне Надежда, усаживая после полдника всех детей на стульчики, — расскажи им какую-нибудь сказку или прочти стишок .

Она знала, что я помню наизусть много стихов, и всячески способствовала моим «сценическим»

выступлениям. Я усаживалась перед детьми, и «представление» начиналось. Сказки я переделывала сама, посылая, например, Серого волка не к бабушке, а к Снежной королеве, а Красную Шапочку к трем поросятам. Ошарашенные сюжетом, детишки сидели не дыша, а Надежда с няней хохотали, подвешивая бумажные гирлянды к потолку .

Однажды моя мать, пришедшая за мной и увидевшая меня в открытое окно, простояла полчаса в полном изумлении от полета моей фантазии .

— Я и не знала, что моя дочь такая выдумщица, — сказала она смущенно Надежде .

— У нее очень хорошая память и большое воображение, — нахваливала меня Надежда. — Я хочу, чтобы на новогоднем празднике она была Снегурочкой. Надо будет ей сшить красивое платье и сапожки .

Вот так Надежда положила начало моей «артистической карьере» .

Новый год! Чудесно пахнущая елка. В группе — большая, и маленькая — дома. По ночам — шитье платья нежно-голубого атласа с белоснежной ватной каемкой по низу, на рукавах и воротничке, осыпанное мелко настриженной фольгой. Мать накручивает на бумажные папильотки мои длинные русые волосы, надевает мне на голову платочек, и так, с платьем на вешалке, накрытым чехлом, в валенках и шубах мы спешим по сугробам на утренник. В садике меня одевают, причесывают, одергивают, оглядывают со всех сторон .

— Песенку не забыла? — шепчет Надежда. — Не забудь, после третьего куплета беретесь с Костей за руки крест-накрест и скользите, как на катке. Потом ты поешь одна: «Вьется зимний, вечерний снежок, голубые мелькают огни, и скрипит под ногами каток. Догони, догони!»

— Помню, помню, — нетерпеливо киваю я .

Родители, сидящие в зале, начинают аплодировать. Нарядные дети нашей группы, не занятые в представлении, сидят в первых рядах и с интересом ждут праздничного представления. Мы, «артисты», толчемся возле двери, ожидая сигнала Надежды и первых музыкальных аккордов. Мне совсем не страшно! Возбужденная радостным праздничным чувством, я хочу петь и танцевать. Мне нравится выступать на сцене. Я нетерпеливо тереблю занавес. Сзади волнуются ребята. Звучит вальс... сердце сжимается от радости. Я выхожу на сцену!

Мой дед, Андрей Иванович, со своей женой, Александрой Степановной, моей бабушкой, прожили долгую и интересную жизнь. Их семья, в которой родилось девять детей, была очень сплоченной и дружной. Бабушка шестнадцатилетней девушкой из обеспеченной семьи вышла замуж по большой любви за тридцатидвухлетнего революционера, работавшего на железной дороге, побывавшего и в японском плену (где его даже пытали) и воевавшего на разных фронтах, награжденного множеством медалей и орденов (когда в возрасте девяноста лет мой дед умер, на бархатных подушечках не хватило места для его наград). В день свадьбы, чтобы не выглядеть стариком рядом с молодой невестой, дед пришел в церковь наголо бритый, чем привел бабушку в полное расстройство! Его блестящий, как начищенный самовар, череп диссонировал с ее юной красотой. Тогда наголо брились Маяковский, Мандельштам, Булгаков, и мой дед последовал моде .

Я хорошо помню их просторную квартиру на первом этаже в доме с палисадником, где бабушка выращивала цветы и зеленый горох, который я обожала есть прямо из стручка. Старинный пузатый комод с многочисленными ящичками, в которых лежали бабушкины украшения. Изящные белые кружевные салфетки, связанные крючком; статуэтки, коробочки, старинные чашки, последние стояли в застекленном шкафу и доставались по праздникам. Иногда бабушка разрешала поиграть мне своими розовыми коралловыми бусами.. .

На завтрак она поджаривала мне гренки, а дед учил, что чай нужно пить с молоком, «по-английски» .

Я до сих пор люблю чай «по-английски» .

Так как я росла без папы, мои тетушки и дядья заботливо опекали меня и баловали: роскошные пальто, ботинки, платья из Калининграда. Все это было красивым, дорогим и удобным. Я помню, что всегда была нарядно одета. Бабушка строго следила за моей осанкой и манерами. «Не сутулься! — была ее любимая фраза. — У девочки должны быть красивая осанка и легкая походка!» Когда впервые я прочла рассказ И. Бунина «Легкое дыхание», его героиня мне показалась очень знакомой и близкой .

Я совсем не любила играть в куклы, но обожала книги. С большой неохотой давала их читать своим подружкам и часто приставала потом: «Ну, ты уже дочитала мою книжку? Когда вернешь?» Я скучала по моим книгам, как по друзьям. Бывало ночью я тайком читала их под одеялом с дедушкиным фонариком. Утром я клевала носом за завтраком, а бабушка спрашивала, не больна ли я .

Когда мне исполнилось десять лет, моя мать перебралась в Молдавию, к сестре, моей тете, муж которой, летчик, был командирован в Кишинев. Целый год я прожила у бабушки с дедушкой и, несмотря на их заботу и любовь, очень тосковала по матери. Я часто писала ей грустные письма, а бабушка на старинный манер учила меня обращаться к матери на «вы» .

Бабушка была мудра и строга. Ее необыкновенно уважали и ценили все соседи. Часто к ней приходили за различными советами. «Откуда она все знает?» — удивлялась я. Дед признавал авторитет бабушки и когда к ней кто-нибудь приходил, забирал меня к себе в кабинет, лез в карман и доставал мое любимое лакомство — коричневый вареный сахар, приготовленный бабушкой .

— Андрей Иванович, — сердилась бабушка, — я все вижу. Никаких «кусков» перед едой. Сейчас будем обедать!

А однажды мы сели обедать впятером.. .

Над нами, этажом выше, жила девочка Катя, с которой мы учились в одном классе. Ее мама целыми днями где-то работала, оставляя Катю с маленьким братом одних. Они были очень бедны. Катя жарила на подсолнечном масле черный хлеб, кормила им брата и угощала меня. В комнате у них был только стол, два стула и кровать.

«Пообедав» два раза у Кати, я спустилась к нам и сказала:

«Бабушка! Мы — богатые, а Катя — бедная. Им нечего есть, кроме хлеба». Удивленная бабушка поднялась со мной к Кате, увидела малыша, сосущего палец, оглянулась по сторонам и забрала детей к нам. За столом дед подшучивал над бабушкой:

— Видишь, Наташка пошла в назаровскую породу: не может терпеть несправедливости. Правильно, девчонка, бедным надо помогать!

— Оставь ребенка в покое, — притворно сердилась бабушка, — не делай из нее «революционерку»!

Хватит нам тебя одного!

— Революция — святое дело! — подмигивал мне дед. — Все люди — братья .

— Ешьте, дети, ешьте, — подбадривала бабушка, — и не говорите вашей маме, что вы обедали у нас. А завтра приходите еще!

С этого дня мы часто обедали у нас впятером .

Когда моя мать сняла в Кишиневе небольшой дом, я вернулась к ней. Мне очень понравилась Молдавия! Настоящий рай! Все утопало в цветах; вишневые сады, колерованная сирень. У домов, перед заборами, росли нарциссы и тюльпаны. На каждом углу продавались свежие фрукты и овощи .

Климат был очень теплый. Лето длилось почти до октября. В десять лет меня впервые повезли на море. Помню эту искрящуюся серебром полоску, поразившую меня из окна машины. Море было такое необъятное, манящее зеленой бирюзой, что и теперь я помню это первое впечатление. Я быстро научилась плавать .

В школе я училась легко. Если у меня не было занятий по художественной гимнастике, кружка по рисованию или уроков танцев, то я репетировала с одноклассниками спектакль. Первый спектакль я «поставила» в одиннадцать лет. Во дворе школы, в садике. Это была «Золушка». Нашим репетиционным залом были школьные задворки. Мы репетировали после школьных занятий, потом все шли ко мне домой, придумывали костюмы, прически, вырезали, клеили из бумаги и картона короны, делали декорации из того, что у меня было дома. В старом бабушкином огромном деревянном чемодане лежали всякие куски ткани, старые вещи, сумочки, шляпки. Я обожала рыться в этом чемодане и извлекать из него все необходимое для спектакля, который прошел с большим успехом перед школьной детворой .

В четырнадцать лет я прочла почти всю школьную программу по русской классической литературе:

Пушкина, Достоевского, Чехова, Толстого, Куприна, Лермонтова, Гоголя. Когда я училась в восьмом классе, наша классная руководительница попросила меня подготовить что-нибудь из произведений Пушкина на его юбилейный вечер в школе. Я выбрала письмо Татьяны из «Евгения Онегина», нашла в чемодане темно-синее бабушкино платье и белую кружевную шаль. Мы с подружкой Светой начистили до блеска старинные серебряные подсвечники, на сцене устроили комнату Татьяны, и при полной тишине зала, при свечах я читала: «Я к Вам пишу, чего же боле...» Успех был большой, несмотря на то что моя «няня» во время сцены уронила из-под платья подушку, имитирующую ее полноту. Так начались мои первые «литературно-музыкальные салоны» .

Моя мать вскоре вторично вышла замуж, и у меня родился брат Леша, упитанный, толстопузый карапуз, который называл меня мамой, так как практически все время проводил со мной. Однажды мы ехали с ним в троллейбусе, сидели на первом сиденье, и он назвал меня мамой. Старушка напротив так была поражена моим юным «материнством», что начала на весь троллейбус возмущаться, как низко пала нравственность у современной молодежи! Я прыскала со смеху, держа на коленях моего брата, которого очень любила, как и вообще детей, поэтому, наверное, в школе со специальным уклоном я выбрала профессию воспитателя детского сада. В течение двух лет я изучала психологию, методику воспитания и образования, вела рапорты о проделанной работе и т.д .

После получения диплома нужно было проработать два года воспитателем, и после окончания школы я с большой радостью стала работать в детском саду .

Однажды летом я поехала в Петербург к моей кузине. Она собиралась стать врачом и сдавала экзамены, а я решила поступать в ЛГИТМиК. Однажды я гуляла по городу, и на Невском проспекте ко мне подошла женщина и заговорила со мной. Она оказалась ассистентом режиссера с «Ленфильма» .

— Мы ищем главную героиню в музыкальный фильм. Вы танцуете? Поете?

— Конечно! А кого я должна буду играть? — полюбопытствовала я .

— Фею, — ответила ассистентка. — Хотите попробоваться?

— Понимаете, я вообще-то хотела бы поступить в театральный институт, — сказала я. — А когда у вас начинаются съемки?

— Через несколько дней. Вот вам телефон. Приходите!

Через несколько дней я была утверждена на мою первую главную роль в фильме «За лесами, за горами» и уехала, сдав экзамен по актерскому мастерству, на съемки в Приозерск — красивую местность на берегу озера под Петербургом .

В день экзамена по истории начался крупный град. Такого еще петербуржцы не помнили! Летом — град! Он покрыл всю дорогу белыми скользкими горошинами, и машина киногруппы страшно буксовала. Конечно, на экзамен в институт я опоздала.. .

— Вы еще не поступили, деточка, а уже снимаетесь? — спросил меня какой-то седовласый педагог, задержавшийся случайно после экзаменов .

— Но что же мне делать, это град виноват!

— Приезжайте на следующий год! — был лаконичный ответ .

Съемки фильма закончились, я вернулась к своим детишкам и на следующий год поступила в Щукинское училище при Московском театре им. Вахтангова .

Наш курс сам собой поделился как бы на две части: приезжие провинциалы и москвичи, некоторые из них — дети известных родителей Миша Ширвиндт, Толя Дудник, Саша Сергеев, Катя Пешкова, Сергей Таратута, Эдик Зебиров, Маша Новохижина. Мне было очень интересно учиться. Танец, ритмика, художественное слово, дикция, актерское мастерство, сценическое движение, пластика, фехтование, сольфеджио, вокал. Эти занятия дополняли общеобразовательные предметы: история зарубежной и русской литературы, русское изобразительное искусство, французский язык, история, эстетика, научный коммунизм, военное дело, история КПСС, и даже политэкономия... Занятия начинались в 9.30 утра и часто заканчивались в 23.00. В свободные вечера можно было пойти на Таганку и в «Современник», в Большой театр на Майю Плисецкую, которая всегда любезно оставляла билеты на свои балеты. Питер Брук, Морис Бежар, Питер Штайн, художественные выставки на Крымском Валу, просмотры в Доме кино: «Кабаре» с Лайзой Миннелли, «Ночи Кабирии»

с незабываемой Джульеттой Мазиной, «Рокко и его братья» с Анни Жирардо и Аленом Делоном, «Старое ружье» с изумительной и неповторимой Роми Шнайдер.. .

В училище я играла роли классического репертуара: Елену Андреевну в «Дяде Ване» А.Чехова, Оливию в шекспировском «Сне в летнюю ночь», Шурочку в «Поединке» Куприна, а также роли в современных пьесах. Я писала стихи, рассказы, сдавала экзамены, веселилась с друзьями, влюблялась и ничего не знала о высылке Солженицына, Сахарова, Ростроповича и Вишневской. Мне было двадцать лет. Я училась в самом лучшем театральном институте Европы! Я была счастлива!

На третьем курсе, распределяя роли в дипломных спектаклях, к моему большому изумлению, мой педагог и известный актер Юрий Васильевич Катин-Ярцев дал мне главную роль в пьесе драматурга А. Володина «Фабричная девчонка», пьесе о независимой и смелой девушке, которая боролась с серостью и рутиной советских постулатов, идя, часто одна, против общепринятых, закостенелых норм советской эпохи. Этой выигрышной и яркой ролью многие русские актрисы начинали свою театральную карьеру. Мне казалось, что я совершенно не похожа на мою героиню Женьку Шульженко, но, видимо, опытный педагог Юрий Васильевич разглядел во мне дедушкины «революционные» гены... Первое, что я сделала, чтобы соответствовать этому образу, — коротко остригла длинные косы. Я кардинально меняла свой классический имидж как внешне, так и внутренне, примеряя на себя эту трудную роль. Иногда даже бессознательно конфликтовала с ребятами моего курса и умышленно противопоставляла себя некоторым из них для того, чтобы влезть поглубже в «шкуру» моей героини Женьки, так ярко и талантливо написанной А. Володиным .

Помню на последнем выпускном спектакле Маша Новохижина, подписывая мне программку спектакля, пожелала: «Милая Наташа, поддерживай Женькину позицию и в жизни! А это у тебя получается!»

К нам в училище часто наведывались ассистенты режиссеров, но в то время существовал строгий закон — пока ты студент, ты не можешь сниматься в кино: сначала учеба и хорошие отметки!

На втором курсе я получила предложение сняться в фильме о модельере Вячеславе Зайцеве:

демонстрировать его роскошные туалеты. Шелк, лен, панбархат, кружева, великолепные шляпы, вечерние платья! Все эти туалеты напоминали мне детство и большой бабушкин чемодан... Уж не знаю, как удалось уговорить моих педагогов Веру Константиновну Львову и Евгения Рубеновича Симонова, но в начале учебного года я уехала в Сочи, к морю, на съемки фильма! Через два месяца этот документальный фильм показывали в кинотеатрах перед основным сеансом, и мы с друзьями ходили смотреть на меня в роскошных туалетах уже очень известного Славы Зайцева .

В училище я играла Наталью из романа «Рудин» И. Тургенева, и мне предложили попробоваться на эту роль в кино. Но съемки требовали нескольких месяцев. К тому времени я репетировала уже две главные роли в дипломных спектаклях: «Фабричную девчонку» А. Володина и «Урок дочкам» И .

Крылова с моей подругой Катей Пешковой, правнучкой Максима Горького. В этих ролях и увидел меня директор театра города Горького, ныне Нижний Новгород, бывший выпускник нашего училища, и предложил мне поступить в его театр. Я сразу же получила две главные роли: комиссара в «Оптимистической трагедии» В. Вишневского и Зину в повести В. Кондратьева «Сашка» (в главной мужской роли выступал известный ныне Юрий Цурило, исполнивший блестяще роль врача в фильме Ю. Германа «Хрусталев, машину!») .

Горький в то время был закрытым городом. Магазины пустовали, за дешевым мягким творогом стояли длинные очереди с самого раннего утра, на рынках почти ничего не было, а то, что было, стоило больших денег. Я жила в центральной гостинице с видом на Волгу несколько месяцев, а затем мне дали комнату в квартире, где жили еще двое наших актеров. Множество зданий города находилось в запущенном состоянии. Пожалуй, единственное, чем он славился, это тем, что здесь родился и вырос писатель Максим Горький. Улицы, проспекты, школы, музеи, театры, как и наш, драматический, были названы его именем. И вторая достопримечательность: здесь в ссылке жил академик Сахаров. Все об этом знали, но на эту тему не говорили .

Я много играла в театре, мы ездили на гастроли в разные города России, последним из которых был Свердловск, ныне Екатеринбург, — родина бывшего президента Бориса Ельцина. Я не могла себе представить, что через два года, вернувшись работать в Москву, я познакомлюсь с ним лично. Он станет моим гостем в устном общественно-политическом журнале «Молодая Москва», где я была ведущей вечеров в знаменитом Политехническом музее. Я запомнила первое появление Бориса Николаевича на нашем вечере, высокого, стройного, и его крепкое, сильное рукопожатие .

Однажды летом я гостила у своего друга в Риге. Гуляя с ним по улице, мы встретили выпускника нашего Щукинского училища Сашу Лущика, разговорились, и он рассказал, что они ставят Чехова и у них нет героини. «Почему бы тебе не показаться в наш театр?» Я любила Ригу, здесь жил мой друг, и я согласилась. После чтения стихов А. Ахматовой и исполнения романса меня приняли в труппу ТЮЗа, возглавляемого Адольфом Шапиро. В моем репертуаре были роли в спектаклях: «Жестокие игры» А. Арбузова, «Бумбараш» (по рассказам А. Гайдара) и, наконец, «Дядя Ваня» А. Чехова. В последнем я репетировала роль Сони, но мне больше нравилась Елена Андреевна, которую я играла на экзамене в училище. Позже, в Москве, знаменитый И. Смоктуновский предлагал мне попробоваться на роль Елены в «Дяде Ване» у Олега Ефремова во МХАТе в проезде Художественного театра, но я к этому времени уже работала во МХАТе на Тверском .

Играя в рижском ТЮЗе, я познакомилась с известным мэтром фотографии — Гунаром Бинде. Так начался наш замечательный творческий союз. Мы с Гунаром сделали много интересных работ, напечатанных во многих европейских фотожурналах. Фильм о нашем совместном творчестве получил в Германии приз «Серебряный лев». У меня в Париже и Москве висит несколько портретов, сделанных Гунаром .

Вскоре я получила назначение на главную роль Светы в известном спектакле по пьесе Людмилы Петрушевской «Любовь». Эта пьеса обошла многие русские и западные театры. Когда Петрушевская приехала в Ригу на просмотр нашего спектакля, на художественном совете она сказала: «Не может такая прелестно-молодая актриса играть эту старую деву, которую никогда не целовал ни один мужик! Она выходит замуж, но ему она на хрен не нужна. Ему нужна только московская прописка. Но все-таки пьеса о любви. Я думаю, вам надо поменять актрису...» Я пришла в ужас от ее слов!

Назавтра была назначена премьера. Билетов в кассе не было уже задолго до спектакля, а она предлагала «поменять актрису»! Я проводила Петрушевскую до гостиницы, потом она предложила проводить меня, потом снова я — ее, и так мы гуляли по Риге несколько часов. Я спрашивала драматурга о роли. То, что не смог мне объяснить режиссер в течение многих месяцев, эта умная, ироничная, тонко чувствующая женщина объяснила за несколько часов .

Назавтра, к премьере, я изменила рисунок роли. Затянула и сложила «дулькой» на голове свои длинные волосы, надела очки, немодную кримпленовую юбку, синтетическую кофточку и смешные носочки. Я была неуклюжа и закомплексована: то, что было нужно для роли! Так из внешнего я «впрыгнула» во внутреннее состояние моей героини. Мой партнер во время спектакля, глядя на меня — такую некрасиво-долговязую «старую деву», иногда забывал даже текст. В конце спектакля мой друг, сидевший в первом ряду, преподнес мне розы и сказал: «Я тебя совсем не узнал! Ты — потрясающая актриса! За одну ночь так изменить свой персонаж!» Людмила Петрушевская, обнимая меня на банкете после спектакля, расчувствовалась: «Вы меня тронули до слез! Я писала о такой вот женщине, молодец, как изменила образ!»

Мне было интересно и хорошо в Риге. Я много играла. Главный режиссер театра Адольф Шапиро как-то сказал мне, что я «хорошая актриса» и что мне «нужно расти дальше... не терять даром времени и возвращаться в Москву!». Сначала его слова меня удивили, я не понимала, почему он хочет «избавиться» от меня, но потом, позже, я была ему очень благодарна за этот совет .

Переехав в Москву, я сняла большую светлую, с широким балконом, квартиру в Строгино с видом на Москва-реку. Неподалеку находилось имение княгини Корзинкиной, с огромным парком и двумя уникальными храмами, которые строились еще при участии матери Петра Первого (здесь, по преданию, во время революции прятался от царского правительства вождь пролетариата Владимир Ленин) .

Искупавшись утром в Москва-реке, я шла на службу в храм, а затем бродила по парку, думая над моими будущими проектами. Это отдаленное местечко в Москве было прекрасно в любое время года. Я с удовольствием работала с друзьями-фотографами, и многие удачные снимки мы сделали на природе именно в этом имении. Там же с моим участием был снят телевизионный фильм «Лики любви» по произведениям Чехова, Бунина, Пастернака, Булгакова. Спустя некоторое время я стала много работать на радио: читать русских классиков и записывать спектакли. Александр Филиппенко был одним из моих первых «гуру», посвящавших меня в тайны чтецкого ремесла. Как-то в интервью он сказал: «От Наташи идет колоссальный заряд энергии, которому я поддался, и благодаря этому получилась наша программа “Лики любви”». Это название мы придумали с Сашей, а через несколько лет так стал называться московский ежегодный кинофестиваль .

Моя жизнь в Москве была наполненной и интересной. Выставки итальянской живописи и французской фотографии на Крымском Валу, экспозиция Гогена в Пушкинском музее, Декабрьские вечера с гениальными Рихтером, Башметом, Вознесенским, Лидией Чуковской и Евгением Пастернаком под патронатом бессменного и очаровательного директора Пушкинского музея Ирины Александровны Антоновой. Спектакли Питера Брука «Вишневый сад» и тот же «Вишневый сад» на Таганке у Юрия Любимова с Владимиром Высоцким. Январские чеховские конференции в усадьбе писателя в Мелихове. Вкусные обеды с грибами и солеными огурчиками под застольные тосты искусствоведа и чеховеда Владимира Лакшина, уютные комнаты дома, удивительно передающие атмосферу чеховских пьес. Сохранившаяся деревянная мансардочка Чехова перед крошечным садиком, в котором он выращивал свои любимые розы. Новогодняя елка в Поленове, в имении знаменитого художника — большом двухэтажном доме, возвышающемся среди лесов. Для местных детей, как в прежние дореволюционные времена, устраивалась елка с ряжеными, песнями, колядками, подарками. В каждой комнате дома стоял музыкальный ящик или фисгармония с педалями. На большом камине — фужер Наполеона .

В 80-х годах очагом, у которого собиралась творческая элита Москвы и Санкт-Петербурга, был Дом актера. Сколько незабываемых вечеров прошло в этом доме на Тверской! Евгений Леонов открывал и вел эти вечера. Владимир Познер проводил свои знаменитые телемосты, Римма Казакова читала стихи, Геннадий Хазанов впервые представлял персонаж — студента кулинарного техникума .

Аркадий Райкин, Майя Плисецкая, Родион Щедрин, Иннокентий Смоктуновский, Сергей Юрский, Булат Окуджава, Нонна Мордюкова, Татьяна Самойлова — все они были звездами и гостями этого гостеприимного дома .

Мы часто собирались также на чтецкие понедельники под патронатом прекрасного артиста Сергея Юрского. Он верил в мои способности чтицы и говорил, что я «плыву против течения и очень самоотверженна». Сергей Юрьевич рекомендовал мне участвовать во многих всесоюзных конкурсах артистов-чтецов. Последовав его советам, я не раз становилась дипломантом этих конкурсов: им .

Пастернака, Пушкина, Ахматовой. Газета «Вечерняя Москва» писала обо мне: «Трогательно и искренне прозвучала ранняя любовная лирика А. Ахматовой в исполнении молодой актрисы Н .

Захаровой». В это время во МХАТе я начала репетировать роль Веры Муромцевой, жены Ивана Бунина, в «Окаянных днях», играла в пьесе Михаила Рощина «Валентин и Валентина» и была феей Бирилюной в любимом мною спектакле для детей «Синяя птица» М. Метерлинка. Агентство печати «Новости» на Зубовском бульваре предложило провести мой творческий вечер. В Латвии появился фотокалендарь с моим портретом «Мадонна» работы знаменитого Гунара Бинде. На Патриарших прудах устроили юбилейный вечер, посвященный 100-летию Михаила Булгакова, где я читала роль Маргариты из «Мастера и Маргариты» .

А спустя несколько месяцев я была приглашена в качестве чтицы на первый в России эротический фестиваль «Звезды Эроса» в Сочи. В то время, в перестроечную эпоху, это было необычайным событием .

У режиссера Криштофовича и оператора Княжинского, снимавшего фильмы Тарковского, я снялась в картине «Женщина в море», где моим партнером был прекрасный актер Станислав Любшин. Я играла роль журналистки. Это был психологический детектив о писателе-диссиденте, вышедшем из тюрьмы и спасшем женщину, связанную с мафией, от самоубийства...»

На этом я заканчиваю описание моей московской жизни и закрываю тетрадь. Бирюзово-серебристая полоска моря, виднеющаяся с моего балкона, возвращает меня в Монте-Карло, в отель. Я смотрю на часы: пора будить Машу .

Няня готовит ей полдник. Я интересуюсь, куда они хотели бы пойти сегодня. Мы решаем заглянуть в ботанический сад. Маша, как и я, любит природу, деревья, цветы. Проходя мимо живой изгороди необычайной красоты цветов, она отрывает маленькие лепесточки и аккуратно складывает их в карман. Няня, делая вид, что сердится, просит Машу больше не рвать цветов. Та бежит в сторону, прячется за деревом и с еще большим усердием, задорно улыбаясь, обрывает листочки .

Время ужина, мы возвращаемся в отель. После еды няня наполняет надувной бассейн на балконе нашего номера. Маша начинает купать там свою куклу Катю.

Подражая мне, она говорит ей:

— Не бойся! Это шампунь. Закрой глазки, и тебе не будет больно .

Я с улыбкой наблюдаю за ней. Пухленькие загорелые щечки, маленький носик, покрасневший от солнца, коротко стриженные на лето волосики, озорная улыбка... Малышку непременно надо запечатлеть!

— Подожди, моя душка... Я сейчас тебя сфотографирую .

— Хорошо, — кивает Маша, — только вместе с Катей!

Маша прижимает мокрую куклу к себе, поднимает подбородок и кокетливо улыбается .

— И с тобой тоже, мамочка... — просит она .

— Давайте я вас сфотографирую, — говорит няня. — Она нажимает кнопочку фотоаппарата. — Как для обложки модного журнала! Это будет воспоминанием на всю жизнь! Мама и дочка! Как она на вас похожа!. .

Неожиданно раздается звонок в дверь, который возвращает меня к действительности .

— Кто там? — спрашиваю я, не сводя взгляда с фотографии .

— Почтальон, — раздается за дверью .

Мурзик спрыгивает на пол и готов опять выскочить на лестничную площадку. Я подхватываю его на руки и открываю дверь. Почтальон протягивает мне письмо. Я возвращаюсь к столу, вскрываю конверт, читаю: «Суд города Нантерр... Судья... Мари-Жанн Симонен... Постановление...»

«Принимая во внимание, что никакое сотрудничество между матерью Маши и работниками социальной службы помощи детям не состоялось; принимая во внимание, что мадам не осознала необходимости работы над собой, так как она утверждает, что не нуждается в помощи психолога, возвращение Маши к матери лишь вернет ребенка в прежнее опасное для него положение .

Соответственно следует продлить пребывание Маши в приемной семье, что позволит ей продолжать свое полноценное развитие и заставит мадам изменить отношения со своей дочерью .

Принимая во внимание эти мотивы, судья по делам несовершеннолетних оставляет матери право посещений, проходящих только на французском языке и в присутствии третьих лиц, а также продлевает пребывание Маши в приемной семье сроком еще на один год...»

О ЧЕМ МОЛЧИТ МАДАМ ГИГУ

...Время застыло.. .

Вот уже 600 дней и ночей, как я живу без Маши... Я по-прежнему не знаю, где она .

Как я не сошла с ума до сих пор? Не знаю... Как я не умерла? Не знаю... Я хочу обнять тебя, моя ненаглядная девочка, поцеловать в головку и увезти на море в Монте-Карло. Как же мне жить без тебя, Машенька?

На экране телевизора молодые, загорелые ведущие шутят и смеются. «Какие у них плоские шутки, — с болью думаю я. — Чему они смеются и радуются? Догадываются ли они о том, что происходит рядом с ними!»

Я нервно переключаю кнопку пульта. На экране появляется хрупкая Элизабет Гигу — министр юстиции.

Она дает интервью:

— Я испытываю глубокое удовлетворение от того, что за время моего пребывания на посту министра юстиции мне многое удалось сделать. При мне построено несколько новых тюрем... Ситуация во французских тюрьмах ужасная! Я посетила их множество. Преступников так много, что им не хватает места! Они, например, не имеют возможности регулярно принимать душ, стирать свою одежду. Я приказала, чтобы им чаще выдавали чистые полотенца... — Гигу указательным пальчиком осторожно поправляет светлую прядку своей аккуратной прически. — Я также горжусь тем, — продолжает она, — что количество сотрудников социальных служб увеличилось во много раз. Мы заботимся о наших гражданах .

Содрогнувшись, я мгновенно вспоминаю циничный и наглый тон работников социальной службы .

Урго, Брессон, Кислик, Бернар, Морель, Рамбер, Буру, Пено, Феррер, Кристенстен, Асколи, Лефевр.. .

и мои десятки писем той же Гигу .

— Государство, — поясняет журналистке Гигу, — проявляет большую заботу о детях, особенно тех, которые обделены любовью и вниманием родителей. Социальные службы, где заняты высококвалифицированные профессионалы, делают все для блага детей! Для этого государство ежегодно выделяет пять миллиардов евро.. .

Я не выдерживаю. Мне хочется закричать: «“Стереть образ матери из сердца ребенка” — в этом заключается забота о детях?» «Оставить символичным образ матери для Маши!» или «...Не допускать ни в коем случае дочь к матери, несмотря на то, что ребенок этого требует!» — я мечусь по квартире из угла в угол. — Для этого вы выделяете пять миллиардов евро в год?! А вы думаете о травме, нанесенной маленькому ребенку на всю жизнь, ребенку, оторванному от любимой матери? А о боли матери?!» У меня перехватывает дыхание. Я стараюсь успокоиться. Я вспоминаю все отписки Гигу на мои обращения к ней: «Все делается в интересах ребенка! Судьи во Франции — независимы .

Если вы не согласны, подавайте апелляцию в вышестоящие инстанции!» — и так далее, и так далее... Я вспоминаю слова ее советника: «Мадам Гигу может сделать так, чтобы вернули вам дочь, но не хочет!» Я вспоминаю одни и те же отписки Гигу жене президента Бернадет Ширак, министру Николя Саркози, министру юстиции России Юрию Яковлевичу Чайке, МИДу, посольству России, прихожанам нашей церкви, представителям русской диаспоры, журналистам: «Все делается в «интересах ребенка»! Судья заботится об интересах Маши!» Но мнением самой Маши никто так и не поинтересовался!

Я нажимаю на пульт и «выключаю» Элизабет Гигу. Она больше не существует для меня. Кончено .

Звонить, писать, просить — бесполезно! Я ей не верю больше! Я не позволю больше себя обманывать! Я спасу сама свою дочь! Я — РУССКАЯ МАТЬ! Если во Франции судья карает жертву, а не преступника, если полиция отнимает у матери больного ребенка и помещают его в приют, если «профессионалы» социальной службы даже не отвечают, где ее ребенок и жив ли он, то в России такое невозможно. Я поеду в Москву... Я... я обращусь к президенту, ведь мы с Машей и российские граждане тоже! Я имею право, наконец, знать: ГДЕ МОЯ ДОЧЬ? Я ищу записную книжку. «Аэрофлот»

— вот что мне нужно. Так... так... не то, не то... где же этот номер? Ах, вот! Я звоню .

— Здравствуйте! Пожалуйста, мне нужен один билет на Москву! Срочно!

— На какое число?

— На завтра!

— Минуту... К сожалению, на завтра ничего нет .

— А на послезавтра?

— Минуту... То же самое... Летние каникулы. Мест нет .

Я начинаю терять надежду .

— Я... я умоляю вас... поверьте, мне очень нужен один билет, — слезы наворачиваются на глаза. — Я должна ехать в Москву. У меня отняли дочь. Вот уже второй год... Я не знаю, где она. Может быть, вы слышали историю о Маше, а я — ее мама .

На другом конце провода сочувствующий голос:

— Ах это вы? Я читала и видела репортажи о вас. Ужас! У меня тоже есть дочь... Я думала, вам уже давно вернули девочку!

— Нет... Поэтому я должна поехать в Москву!

— Подождите, — отвечает голос, — я постараюсь что-нибудь сделать для вас. Оставьте мне свой номер телефона. Я вам сейчас перезвоню .

— Спасибо. Большое спасибо! — искреннее участие этой незнакомой женщины трогает меня .

Я вытираю слезы и открываю окно. Во дворе две сестренки-испанки Кароль и Роми, Машины подружки, катаются на роликах наперегонки.

Увидев меня, они машут мне рукой и подъезжают к моему окну:

— А когда Маша вернется? — спрашивает, задрав мордашку, Кароль .

— Не знаю, Кароль... не знаю .

Девочка разочарована кивает и катит на роликах дальше .

— Мы ее ждем! — кричит Роми и машет мне рукой .

Звонок. Я спешу к телефону .

— Я нашла вам одно место на завтра, — говорит тот же голос. — Рейс двести пятьдесят один. В одиннадцать пятьдесят вас устроит?

— Конечно, конечно. Я вам так благодарна!

— Не за что... Я ведь тоже — мама. Я вас понимаю. Удачи вам!

— Спасибо.. .

В самолете я беру русские газеты: «Комсомолку», «Известия», «Коммерсант», «Трибуну» — на первой странице я вижу нашу с Машей фотографию и большую статью «О чем молчит мадам Гигу?»

Моя соседка рядом тоже читает эту статью. Закончив, она быстро взглядывает на меня и просто, без обиняков говорит: «Наталья, я вас узнала. Неужели все, что написано, — правда? Я потрясена!

Двадцать лет живу во Франции и не могла бы предположить, что такое возможно! Ведь это травма ребенку на всю жизнь! Я не понимаю, ведь у Гигу тоже есть дети! Как же она позволяет такое безобразие? Она же министр юстиции и сама — мать!»

Я молчу. Я не знаю, что сказать о Гигу .

— Послушайте, — говорит соседка, — а вы обратитесь к президенту Путину! Я сама читала: он говорил, что Россия будет защищать права русских граждан за рубежом! А вы ведь с дочкой — русские. Он должен защитить ребенка и мать! Хотите, я тоже ему напишу? Правда.. .

Я благодарю ее и думаю о президенте... О моей цели .

Из аэропорта я еду к себе домой, на Арбат. Наша консьержка приветливо встречает меня:

— Ой как мы все тут переживаем за вас! Читали, фильм видели, — качает она головой, — ужас! Это какой-то кошмар! Что это за люди такие, эти французы! Как они могут так мучить ребенка! У меня самой внучка. Я не понимаю, как это у матери можно отнять ее ребенка? Ни один нормальный человек не может этого понять!

— Французским родителям это тоже непонятно, — устало отвечаю я и поднимаюсь к себе на двадцать первый этаж. Опускаю чемодан и замираю у окна. Панорама Москвы открывается передо мной. Виден весь Кремль, кинотеатр «Художественный», метро «Арбатская», ресторан «Прага», построенный заново храм Христа Спасителя... Нескончаемый поток машин движется к Кремлю .

Купола его соборов приветливо золотятся. Я скольжу взглядом по остроконечным башенкам стен Кремля... Александровский сад... «Откинувшись на удобную, мягкую спинку кресла в троллейбусе, Маргарита ехала по Арбату и думала о своем... Через несколько минут она уже сидела под Кремлевской стеной на одной из скамеек, поместившись так, что ей был виден Манеж...» — всплывают в голове булгаковские фразы из моего парижского спектакля .

— Скорей... скорей, — тороплюсь я, — сейчас спущусь по Арбату, к Кремлю, пойду в Александровский сад, усядусь на скамейку и буду думать, как мне попасть в Кремль. Как встретиться с президентом, чтобы спасти Машу?

Я открываю чемодан, достаю документы, судебные решения, в которых малопонятным мне юридическим языком объясняют, почему у меня отобрали дочь... Я достаю фотографию Маши в рамочке, которую всегда вожу с собой и, целуя ее, ставлю на стол .

— Я приехала тебя спасти, Машенька. Я сделаю все для этого! Я дойду до президента, не знаю как.. .

Я еще раз целую Машино фото и выхожу из квартиры. Внизу киваю консьержке, сидящей на вахте .

— Уже побежала? — спрашивает она .

— Да! — отвечаю я на ходу. — Надо спасать Машу!

КРЕМЛЬ В Москве жара, но я не замечаю ее. У меня всего 27 дней... 27 дней, чтобы увидеть Владимира Путина. Целыми днями с моим неутомимым адвокатом мы ездим в МИД, Министерство юстиции, в редакции: «Труд», «Трибуна», «Московский комсомолец», «Аргументы и факты», «Эхо планеты», «Мари Клер». У меня даже нет времени навестить друзей, они сами приезжают ко мне на Арбат .

Целый день занят только одним — делом Маши! Боже, как я по ней соскучилась! Нет ничего в жизни, что бы я любила больше, чем ее! Я не могу высказать словами, как я люблю ее и чего не сделаю ради нее!

Время летит быстро. Я уже две недели в Москве, но цель моя так и не приблизилась. Кремль — рядом со мной, но так далеко! К тому же в Москве траур. Восьмого августа взорвана бомба в подземном переходе на Пушкинской. На моей любимой площади. Окровавленные, раненые люди в шоке падали на землю, выбегая из метро. Оттуда валил черный дым... Эти кадры, показываемые весь день по телевизору, леденили душу. Раненая маленькая девочка кричала с носилок «Скорой помощи»: «Мама, мама, где ты?» Ее мать была мертва. Это невозможно было видеть... Я прошу Господа наказать убийц... Почему у этой девочки не должно быть матери?

Через четыре дня всеобщего шока и траура новое горе: гибнет подводная лодка «Курск», 118 моряков. В стране опять траур. Не отрываясь от телевизора, в свободное время я смотрю репортажи журналиста А. Мамонтова с места трагедии и плачу. Я представляю этих задыхающихся без воздуха в бункере мальчиков, таких, как мой брат. Бедные матери! Отцы, жены, дети! Господи, сколько горя!

Иногда, по воскресеньям, я вижу из моего окна темно-синюю машину Владимира Путина, мчащуюся в Кремль. Я подхожу к окну, прижимаюсь к стеклу и шепчу, как ребенок: «Владимир Владимирович, услышьте меня! Я приехала вас увидеть! Спасите Машу, умоляю вас!»

День моего отъезда в Париж все ближе и ближе, но цель моя не достигнута. Двадцать первого августа с адвокатом мы работаем в ее кабинете, она готовит различные письма, а я маюсь, хожу из угла в угол. Шансов на встречу с президентом нет никаких. Из его секретариата отвечают, что его сейчас нет в Москве. Я чувствую, мое время тает и всем сейчас не до меня.. .

— Зачем же я приехала? — в отчаянии обращаюсь к адвокату. — Все напрасно! Неужели я не спасу Машу?

— Ну попробуйте позвоните еще раз, — она старается поддержать меня, — объясните, что вы уезжаете, может быть, они что-нибудь посоветуют .

Я снова набираю номер .

— Извините, что я снова беспокою вас, — говорю с отчаянием, — но что же мне делать?

Посоветуйте! Я должна возвращаться в Париж.. .

Немного усталый голос секретаря президента отвечает:

— Я даже не знаю, что вам сказать... Поверьте, я вам сочувствую, но Владимир Владимирович очень занят... ну, не знаю... попробуйте позвонить Волошину .

— Волошину? Я совсем не знаю его.. .

— Он глава Администрации президента, — отвечает секретарь, — он сейчас на месте. Попробуйте!

Я смотрю неуверенным взглядом на адвоката:

—...секретарь предлагает позвонить Волошину, — шепчу я, закрыв рукой трубку .

— Конечно, конечно, — быстро кивает она, — запишите номер телефона .

—...хорошо, спасибо. А какой у него номер телефона?

— Номер телефона? — секретарь немного замешкалась. — Вообще-то нам не положено давать номера... но такое дело... я даже не знаю .

— Пожалуйста! — умоляю я .

— Знаете что, — отвечает моя собеседница, — позвоните секретарю Администрации. А там, если она сможет.. .

— Спасибо, спасибо, — благодарю я, записывая номер .

— Ну... звоните, — тихо говорит адвокат .

Я набираю номер .

— Приемная Волошина, — отвечает мне мягкий женский голос. — Вас слушают .

Стараясь быть очень краткой и сдерживая волнение, я представляюсь и объясняю ей цель моего звонка:

— Поймите, я предполагаю, что всем сейчас не до меня. В стране такие события! И может быть, мое горе несравнимо с горем других родителей. Но что же мне делать? Я у Маши одна. Если я ее не спасу, на кого же ей рассчитывать?

— Знаете что, — слышу на другом конце провода сочувствующий голос, — у Александра Стальевича сейчас срочное совещание, позвоните через полчаса, я его спрошу. Хорошо?

Я бросаю взгляд на настенные часы в кабинете — шесть часов вечера .

— Благодарю вас .

Мы переводим дух. Через полчаса я звоню опять. Волошин не выходил. Тот же голос просит перезвонить еще через полчаса. Снова ожидание. Звоню опять: ей не удалось его спросить. Просит позвонить позже. Так в надежде и ожидании мы сидим в кабинете адвоката до десяти вечера .

Волошин занят. Измученная ожиданием, я звоню в последний раз:

— Извините, это опять я .

— Да... да... Вы знаете, мне удалось спросить Александра Стальевича, но он пока ничего не может ответить, оставьте мне ваш номер телефона .

— Пожалуйста... — я диктую мой номер .

Адвокат подвозит меня домой на Арбат .

— Если вдруг что-то новое, звоните! — говорит она прощаясь .

Я улыбаюсь:

— Обязательно, если вы еще не будете спать .

Я поднимаюсь к себе, вхожу в квартиру. Я голодная как волк, почти ничего сегодня не ела .

Портфель с бумагами падает у моих ног. Я гляжу на себя в зеркало в прихожей. Я похожа на тень отца Гамлета.. .

Звонок, смотрю на часы. Одиннадцать. Кто бы это?

— Да, я слушаю .

— Это секретариат Волошина, — говорит знакомый голос. — Александр Стальевич ждет вас завтра в одиннадцать часов утра. Входите со стороны Спасской башни. Скажете, что вы — по звонку, к Волошину. Подъезд номер шесть .

— Спасибо, — радостно шепчу я, забыв про усталость. — А вы когда же поедете спать?

— Ой, — смеется секретарь, — еще не скоро! Этого никто не знает .

— До свидания. До завтра .

Я набираю номер адвоката и после разговора с ней падаю в кровать. Я кручусь с одного бока на другой. Я долго не могу заснуть, думаю о завтрашнем дне... Мне снится сон. Тунис. Вечер. Мы с Машей сидим под маленькой раскидистой пальмой на траве. Дует прохладный ветерок. «Мама, расскажи сказку», — просит она. Я глажу ее по головке и начинаю: «Когда я буду совсем старая старушенция и у тебя уже будут детки, я расскажу им одну очень страшную сказку, которая закончится необыкновенно хорошо! Они будут жалеть нас с тобой и даже плакать, а мы будем смеяться и изображать всех злых ведьм, которых мы встретили на своем пути. Мы покажем наши рисунки и наши письма, которые мы писали друг другу, когда были разлучены. Ночью, во влажной траве, мы будем искать для малышей улиток и утром пускать их ползать на балконе. Помнишь, я делала так для тебя, когда ты была маленькая. Я научу их любоваться звездным небом и любить бисер дождя под ночным фонарем. Я покажу детям твой нательный крестик, который ношу на своей шее с тех пор, как мы ими обменялись. Нас никто не смог разлучить, мой ангел, моя горячо любимая доченька!» Я улыбаюсь во сне... Я вижу Машу — взрослую, высокую и изящную, она идет ко мне навстречу, у нее такая же улыбка, как у меня.. .

— Наталья Вячеславовна, вы что, еще спите? — слышу я вдруг голос моего адвоката. Открываю глаза. У меня в руке телефонная трубка .

— Нет... нет... я... уже выхожу из дома! Который час?

— Десять .

Прыжок с кровати! Душ. Открываю стенной шкаф. Выбираю светло-голубой костюм. Где мой портфель?

«Маша, все будет хорошо!» — говорю я фотографии. Лифт. Арбат. Метро. Красная площадь. Вот она — Спасская башня. Адвокат с необъятным портфелем, почти как у меня — уже ждет .

— Мы по звонку, — вспоминаю я «пароль» .

— Входите .

Двор Кремля. Ни души. Десять тридцать утра. Двор залит летним мягким солнцем, поют птицы .

Подходим к молодому постовому во дворе .

— Мы к Волошину в шестой подъезд .

— Подождите. — Он звонит... — Назовите свою фамилию .

Я называю .

— Проходите .

Находим нужную дверь. Я вхожу первой, адвокат за мной. В просторном кабинете справа у стола стоит Волошин. Среднего роста, худощавый, одетый в темно-коричневый костюм и белую рубашку с галстуком. Он смотрит на нас немного исподлобья и протягивает мне руку. Его слабое и немного вялое рукопожатие удивляет меня: оно не соответствует той репутации «серого кардинала», которую он имеет .

— Присаживайтесь, — он указывает жестом на кресла .

Мы садимся в белые кожаные кресла, гармонирующие с мраморными белыми стенами, на одной из них трогательно и немного вкривь приклеен скотчем детский рисунок. Волошин располагается напротив нас .

— Чей это рисунок? — спрашиваю я, глядя на стену .

— Моего сына, — отвечает Волошин .

— А сколько ему лет?

— Пять .

— Как моей Маше, — улыбаюсь я .

Адвокат достает и кладет на стол перед Волошиным мое дело .

— Я проконсультировался утром с нашими юристами, — говорит Волошин, — в этом деле многое удивляет. Например, почему вам не разрешают говорить по-русски с дочерью? Почему запрещают видеть ее?

— Я вам сейчас все объясню, — вступает в разговор адвокат .

Она кладет перед Волошиным решения судьи Симонен: о помещении Маши в приют, о запрещении говорить по-русски, звонить и даже знать, где она находится, видеть больную дочь, о ее переводе в приемную семью, а также письма и рисунки Маши, адресованные мне. Адвокат быстро переводит с французского эти документы Волошину. Я нервно ерзаю в своем кресле. Волошин время от времени взглядывает на меня и задает адвокату точные и конкретные вопросы, видно, что он хорошо понимает дело .

В кабинет входит секретарь. Она показывает Волошину маленькую записочку .

Извинившись, Волошин быстро направляется к телефону. Секретарь уходит, плотно прикрыв дверь .

Волошин снимает трубку и говорит негромко:

— Я вас слушаю, Борис Николаевич... Да... Я как раз сейчас занимаюсь этим. Думаем, что это торпеда... — Он долго слушает говорящего на другом конце провода. — Хорошо, Борис Николаевич, мы будем обязательно держать вас в курсе. До свидания. — Он возвращается к нам. — Извините .

Адвокат продолжает:

— Видите, — она показывает ему журнал «Фигаро Магазин» от 1 июля 2000 года, — даже французская пресса опубликовала статью в поддержку Маши .

Волошин задает нам еще несколько конкретных вопросов. Я рассказываю, какой нашла Машу после полутора лет нашей разлуки. Показываю фото, сделанное во время нашего первого после разлуки свидания. У нее больной, обреченный взгляд. Волошин смотрит на фотографию.

Собравшись с духом, я выпаливаю то, о чем думала все эти 27 дней:

— Александр Стальевич, я понимаю, то, о чем я сейчас вас попрошу, невозможно... но я должна увидеть президента! Скажите, как я могу это сделать? Я знаю, что он очень занят, понимаю, сейчас сложная ситуация, но поймите и вы меня, это моя последняя надежда, я должна спасти Машу!

Волошин спокойно выслушивает меня .

— Поверьте, — произносит он, — президент действительно занят. Обещаю, мы будем прорабатывать этот вопрос... по нашим каналам .

— Мы вам очень благодарны за вашу поддержку, — говорит адвокат, собирая наши документы .

— К сожалению, в настоящее время наши отношения с французами... как бы сказать... не самые теплые, — говорит Волошин, — но в октябре президент едет с визитом в Париж, и мы поднимем вновь этот вопрос .

«Только в октябре! — мысленно восклицаю я. — Как это еще далеко!»

— Вы можете положиться на нас, — голос Волошина звучит ободряюще. Он поднимается и пожимает нам с адвокатом руки. — До свидания .

— Успехов вам! — говорит сердечно секретарь, когда мы прощаемся с ней, выходя из Кремля .

— Я уверена в том, что Кремль нас поддержит, — смотрит на меня адвокат, довольная встречей. — Маша к вам обязательно вернется!

«СТЕРЕТЬ ОБРАЗ МАТЕРИ ИЗ СЕРДЦА МАШИ»

Окрыленная надеждой после возвращения из Москвы, в десять часов утра я звоню, в соответствии с «календарем телефонных звонков», в социальную службу города Парма, чтобы узнать новости о своей дочери .

— Здравствуйте, мадам Кислик .

— Добрый день, — как всегда сухо отвечает она .

— Как здоровье моей дочери Маши?

— Все хорошо. У нее была небольшая сыпь, но она уже прошла .

— Сыпь? От чего?

— Несколько дней назад у девочки выступила сыпь на теле. Ее лечили. Теперь все в порядке .

— А по какой причине? — обеспокоенно спрашиваю я .

— Не знаю, — равнодушно отвечает она .

— Когда ее осматривал педиатр ?

— Недавно .

— Я хочу узнать диагноз .

— Педиатр ничего не написал, — парирует она. — Он сказал, что Маша абсолютна здорова .

— Странно... У вас есть медицинская карта Маши?

— Да, конечно .

— Обычно педиатр описывает болезнь ребенка .

— Не беспокойтесь, — лениво отвечает она. — Все уже прошло .

— Когда я могу получить заключение врача?

— Посмотрим... В любом случае медкарта останется у нас. Не будем же мы посылать ее туда-сюда .

— Маша спокойно спит по ночам? — с тревогой продолжаю я .

— Очень хорошо! Ни кошмаров, ни страхов, она спит теперь спокойно, — монотонно подтверждает Кислик .

— Она спит одна в комнате?

— Да, одна .

— Сколько детей в этой семье?

— Одна девочка... Анжелика .

— Что касается другого... В прошлый раз я передала Маше две видеокассеты с русскими мультфильмами. Как она отреагировала, ей понравилось? Я не хочу, чтобы она забывала свой родной язык.. .

— Послушайте, мадам, — меняя тон, говорит Кислик. — С этим есть некоторые проблемы... Судья не желает, чтобы у Маши на слуху постоянно была русская речь .

— На слуху? Разве приемная семья говорит по-русски?

— Нет, — отвечает Кислик .

— А как же Маша должна общаться со мной? На каком языке? — спрашиваю я .

— Вы должны понять, — назидательно поучает она. — Там, где Маша сейчас, она должна говорить по-французски. Она живет во Франции! Поэтому мы не передали ей эти русские кассеты. Впрочем, она и не желает их смотреть!

— Вот как! Почему вы так решили?

— Вы ей создаете проблему, — неприязненно говорит Кислик. — Вы постоянно отправляете ей чтото по-русски.. .

— Постоянно? Только две кассеты, — удивленно уточняю я .

— Ради исключения, если это что-то особенное, мы согласны ей передать. Но если вы посылаете регулярно и систематически, то мы против!

— Но речь идет о ее любимых мультфильмах... — говорю я. — Вы принимаете решения за ребенка?

— Да, дело в том, что Анжелика с родителями не могут получать удовольствие от этих фильмов, так как не понимают по-русски .

— Послушайте, — перебиваю я. — Понятно, что вы решили не отдавать эти кассеты моей дочери .

— Да, это мое решение, — невозмутимо подтверждает она. — Я дала Маше одну кассету, но она не захотела ее смотреть!

Я молчу, пораженная ее авторитарностью .

— Я считаю, что лучше сейчас, — продолжает Кислик, — не посылать ей никаких кассет на русском языке .

— Понятно... Хорошо... сменим тему. А как Маша называет членов приемной семьи?

— Тата и Тонтон .

— Что это значит?

— Во Франции так всегда называют тех, с кем хорошо знаком: друзей, родственников. Дети приемных семей часто употребляют эти обращения. У Маши был выбор. Вначале она называла их по имени, а потом, что вполне естественно, она стала их звать тетя и дядя .

— Вы говорите, что так обращаются к близким родственникам? Но они Маше чужие люди. Эту даму зовут Беатрис?

— Да .

— Это верующая семья?

— Да .

— Тогда почему же они четырежды срывали с Маши нательный крестик и специально клали его так высоко, чтобы она не могла достать? И где он сейчас?

— Маша нашла его, но он сломан .

— Опять сломан? — расстроенно спрашиваю я .

— Ну и что ж... ничего... — равнодушно отвечает Кислик .

— Кто провожает Машу в школу? — стараясь оставаться спокойной, интересуюсь я .

— Приемная семья .

— Они идут пешком?

— Нет, на машине, так быстрее .

— А где они живут?

— В своем доме с большим садом, где Маша проводит много времени... Семья живет в деревне .

Дидье — лесник. Это совсем неплохо!

— А когда Маша просится к маме, что они ей отвечают?

— Послушайте, мадам, вам это, конечно, будет тяжело слышать, — говорит она с удовольствием, — но Маша совсем не просится к вам, она вспоминает о вас время от времени, и все .

Сдерживая боль от ее лицемерия, я продолжаю:

— Я послала Маше наши с ней фотографии... Скажите, как реагирует приемная семья, когда моя дочка говорит, что хочет увидеть свою маму и вернуться домой?

— Но она как раз совсем этого не хочет! — бодро убеждает меня Кислик .

— Как вы можете такое говорить? — изумляюсь я. — Вы должны максимально поддерживать связь между родителями и детьми, а вы делаете наоборот! В этом заключается ваша работа?

— Дело в том, — подхватывает она, как будто давно ждала этого вопроса, — наша работа:

объяснить Маше, что жить без мамы — это в ее интересах. Таково решение судьи. Вот так... И мы работаем с Машей, чтобы приучить ее к мысли жить без вас!

— Без меня? — потрясенно спрашиваю я .

— Во всяком случае до сегодняшнего дня Маша ни разу не попросилась вернуться к вам. Я понимаю, что вам это тяжело слышать.. .

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать от ее слов .

— Скажите, Маша вас не боится?

— Последнее время все проходит лучше, чем раньше, — с удовольствием отвечает Кислик. — Вначале Маша была немного... закрыта. Но теперь она довольна нашими встречами. Правда, ей понадобилось немало времени, чтобы к нам привыкнуть .

«Еще бы!» — думаю я .

— Я хочу купить Маше ботиночки. Какой у нее сейчас размер?

— Я не знаю, — немного подумав, отвечает она .

— На улице холодно. Маша хрупкая девочка, она часто болела в приюте. У нее есть достаточно теплой одежды? Она носит шапку? Я знаю, что французские дети не имеют такой привычки, но Маша, как все русские дети, когда холодало, всегда носила шапочку.. .

— Не беспокойтесь, Маша абсолютно ни в чем не нуждается, — зевая отвечает Кислик. — Приемная семья получает десять тысяч франков на ее содержание и две тысячи пособие на одежду .

— Разве мой бывший муж не платит приемной семье за содержание Маши?

— Нет.. .

— Значит, Маша на полном обеспечении государства? Но ведь он состоятельный человек. Маша виделась с ним?

— Еще нет, но такая встреча планируется в ближайшее время, этим занимается другая служба .

— Какая?

— Центр встреч .

— Маша пойдет на эту встречу с вами?

— Нет, но в любом случае кто-то будет сопровождать Машу, — объясняет она .

— То есть Беатрис поедет с ней?

— Нет, не Беатрис. Это будет человек из другой службы .

— Какой?

— Я не могу сейчас сказать. Нужно все согласовать со службой, которая устраивает такие встречи .

— Но, послушайте, я не понимаю. Маша пойдет с незнакомым ей человеком в незнакомое место на встречу с моим бывшим мужем, который доводил ее до коматозного состояния. Она испугается его!

— Ну нет, — невозмутимо отвечает Кислик. — Мы ее хорошо подготовим к этой встрече .

— Вы передали мои письма Маше? Я не получила ни одного ответа от нее .

— Есть одна деталь, которая меня очень огорчает, мадам, — жестко говорит она. — Вы в письмах постоянно убеждаете Машу, что она скоро вернется домой .

— Конечно, — подтверждаю я. — Она же не будет жить до своего совершеннолетия в приемной семье?

— Я считаю, что вы торопитесь, — саркастично парирует Кислик .

— Почему? Я говорю и делаю то, что чувствую. Детям надо говорить правду. Вы в курсе, что мой адвокат собирается опротестовывать решение судьи?

— Я не вникаю в данные вопросы .

— Тогда позвольте мне говорить своему ребенку то, что я хочу! С другой стороны, ни моя семья, ни друзья, никто не верит, что Маша не пишет мне. Я хочу знать, получает ли она мои письма, фотографии и подарки. Это же ваша работа, не так ли?

— Ваши письма, мадам, создают нам большие проблемы, — надменно возражает Кислик. — Конечно, вы имеете полное право писать все, что хотите, но наша работа состоит в том, чтобы контролировать, что можно передать девочке, а что нет. Особенно это касается возвращения Маши, которое вы слишком торопите.. .

— Послушайте, — теряя терпение, прерываю я ее. — Я хочу быть уверена, что вы передаете Маше мои письма и рисунки и что она может отвечать на них, а то, что вы думаете, это ваше личное дело .

Ее педиатр посоветовала мне отправить ей книжки и кассеты на русском языке, чтобы не разрушать так резко ее привычный мир, в котором она счастливо жила раньше. К тому же у моей дочери двойное гражданство, и было бы недопустимо, если она забудет свой родной язык. Насколько я знаю, во Франции нет закона, запрещающего говорить на русском языке .

— Я считаю, что судья все достаточно ясно объяснила вам по этому поводу, — холодно перебивает меня Кислик .

— Она мне абсолютно ничего не объяснила, так как видела меня всего один раз, да и то десять минут!

— Тогда запомните, — повышает голос моя собеседница, — судья дала вам понять, что вы не должны говорить с Машей по-русски.. .

— Что? Судья Симонен может решать все, что хочет, но запрещение говорить по-русски — это противозаконно!

— Необходимо соблюдать решения судьи, — тем же тоном нарушает Кислик .

— Повторяю, французский закон не запрещает ребенку говорить на родном языке! Когда Маша вернется в семью, на каком языке она будет общаться с родственниками? Они же не говорят пофранцузски? — спрашиваю я ее .

— Маша живет во Франции, — гордо констатирует она .

— Но у нее двойное гражданство, — настаиваю я .

— Она живет во Франции, — упрямо повторяет Кислик .

— Но Маша также может жить и в России! — спокойно замечаю я .

— Но сейчас она живет во Франции, — не сдается Кислик .

— Хорошо, но она же не в тюрьме? — восклицаю я. — Почему ей все запрещено?

— Нет, не в тюрьме, — подтверждает она .

— Тогда почему эти запреты? У меня на дочь все материнские права .

— Нет, — с удовольствием возражает Кислик, — этих прав вас как раз и лишили! Маша больше не находится у вас на попечении, это теперь наша забота!

Стараюсь не выдать своего беспомощного отчаяния:

— Итак, я жду письма от Маши... — твердо говорю я .

— Я не могу гарантировать, что вы его получите, — с почти садистским упорством отвечает она .

— Почему же?

— Потому что вы не принимаете во внимание реальную жизнь Маши. Вы считаетесь только со своей .

— А вы.... вы считаетесь с моей жизнью? С моей невыносимой кошмарной реальностью?

— Наша работа состоит в том, чтобы принимать во внимание жизнь и потребности ребенка, а не ваши, — парирует раздраженно Кислик .

— То есть, насколько я поняла, вы не собираетесь передавать Маше мои письма? — добиваюсь я ответа .

— Я еще не решила .

— Что не решили? Может быть, хватит издеваться надо мной!

— Потому что, я повторяю еще раз, вы пишете Маше, что она скоро вернется в свой родной дом, а это создает нам проблемы, — повышает голос Кислик .

— Я писала, пишу и буду это писать! Так вы передадите мои письма? — почти с ненавистью спрашиваю я .

— Я думаю... что я, наверное, их передам... однако мне придется ей кое-что пояснить .

— Что именно?

— Я объясню Маше, что ваши слова не соответствуют действительности. В любом случае я думаю, что Маша это понимает, — добавляет она невозмутимым тоном. — До свидания, мадам .

Два дня спустя я получаю письмо от Кислик .

Мадам, как было договорено, мы возвращаем вам три вещи, которые не были переданы Маше:

видеокассеты на русском языке;

книжка со сказками на русском;

ваши фотографии .

Мы надеемся, что вы всё получили, и желаем вам всего наилучшего .

Натали Кислик, воспитательница г. Парма .

Шесть месяцев спустя, во время примерно такого же телефонного разговора, Кислик случайно призналась мне, что никогда не видела мою дочь и тем более не разговаривала с нею.. .

СВИДАНИЕ...Мне снится ужасный сон. Грязная, низкая, бревенчатая изба. Я — за длинным столом уставленным какими-то объедками. Открывается дверь, и воспитатель приюта Морель вводит Машу. Она больна и вся покрыта коростами. Я бросаюсь к ней.

Она испугано шепчет:

— Мама, забери меня домой. Я хочу к тебе!!!

Я просыпаюсь от того, что мне не хватает воздуха. Как будто каменная плита давит мне на грудь .

Зажигаю свет, смотрю на часы. Конечно, четыре часа утра! С тех пор как Машу увезли в приют, я больше не сплю по ночам. Семьсот тринадцать ночей я просыпаюсь в одно и то же время — в четыре часа утра... Самая первая мысль в голове: «Маша, тебя нет со мной!» Глаза наполняются слезами .

Так болит сердце, что я не могу даже вздохнуть! Что еще страшного случится? Какой сегодня день?

Я ищу взглядом календарь на стене. Вижу красивый и нежный букет цветов на моем столе. Это тебе .

Я купила их вчера. Ах, значит сегодня суббота! Наш день. Вернее — час. Час нашей встречи .

Я мгновенно вижу низкое, серое, с решетками здание с наглухо закрытыми ставнями. Каменный четырехметровый дворик «для прогулок», две небольшие комнаты со стеклянными стенами, чтобы надзирателям все было видно. Здесь проходят наши свидания.. .

Два часа тебя откуда-то везут ко мне, и два часа потом обратно, подавленная и несчастная, ты возвращаешься в свое «заключение», в сторожку лесника, где ты живешь уже два года! Ты не понимаешь, почему у тебя, как у всех детей, нет мамы? Почему нас разлучили, в чем мы виноваты и почему кто-то, более важный, чем Господь Бог, создавший нас, считает, что так нам лучше?

Я вспоминаю эту небольшую комнату, где из всей обстановки только столы и синие пластиковые стулья. Как правило, в ней находятся еще пять-шесть пар таких же несчастных мам и запуганных девочек. Они почти все твои ровесницы. «В чем провинились эти бедные женщины и их дочери?» — с тоской думаю я, глядя на их сведенные, как в судороге, лица. В чем наше преступление, нас — матерей, родивших этих малюток и не имеющих даже права говорить со своими дочерьми на родном языке? Франция нам выделила для любви и нежности Центр встреч, два квадратных метра, час, день, месяц... на большее мы не имеем права!

Привинченный к полу, за третьей дверью, под присмотром бодрствующих старух, — непоправимая наша вера, пленный томится Дух .

Самые бронированные — самые ранимые — самые спокойные напоказ.. .

Вынуты из раковины две непоправимые замученные жемчужины серых глаз.. .

(А. Вознесенский. «Часы посещения») Где я? Париж... Рождество.. .

Я сжимаюсь в комок, подтягиваю коленки к подбородку и зарываюсь в подушку... «Место встречи изменить нельзя» — всплывает в моем мозгу название популярного фильма.. .

Место встречи изменить нельзя! Декабрь 2000 года, Центр встреч, 20-й округ Парижа. Символика этого центра — семь маленьких человечков без ног, с поднятыми вверх, как перед расстрелом, руками.. .

— Мама, сегодня суббота? — слышу я вдруг твой нежный голосок. — Мне не надо в школу? Вставай!

Давай играть в «Сим-сим, открой дверь»!

Ты залезаешь ко мне на кровать, немного вспотевшая ото сна, с мишкой в руках, с книжкой, карандашами, кукурузными хлопьями. Ты прыгаешь на свое место у стены, устраиваешься, возишься.. .

— Ма-аша, я хочу спать, только восемь утра, — молю я, — почитай пока сама книжку!

— Хорошо, — соглашаешься ты охотно, — мишке буду читать! Ну, слушай, мишка! Только тихо — мама спит .

Ты открываешь книжку вверх ногами и тычешь пальчиком в строчки .

— «Распни его, распни! — кричали злые люди» .

— Кого? — спрашиваю я удивленно сквозь сон .

— Исуса Христа, — спокойно отвечаешь ты. — Помнишь, он шел на гору, а они толкали его, били и кричали: «Распни его, распни!» А он им говорил: «Вы плохие, я же вас лечил!»

«Какая у нее память!» — думаю я .

— Это ты вспомнила из фильма? А почему тебе это нравится? Там есть и про другое.. .

— Потому что Христос хороший, а люди злые, — мудро не по возрасту замечаешь ты. — А ты, мама, добрая, ты — моя красавица!

Я улыбаюсь сквозь сон .

Ты слюнявишь пальчик на левой руке и переворачиваешь страницу правой ручкой. Потом тихо, стараясь изо всех сил не шуметь, с треском разрываешь коробку кукурузных хлопьев. Они рассыпаются на постель, и ты, как маленькая мышка, начинаешь их грызть .

— На, мишка, поешь, — предлагаешь ты, — только тихо, мама спит! А сейчас мы будем рисовать!

Ты берешь карандаш и, косясь на меня, украдкой рисуешь в книжке. Этого я, конечно, допустить не могу. Я открываю широко глаза и гляжу на тебя укоризненно .

— Маша, кто рисует в книжке? Мама разрешает?

— Нет! А, мама, ты уже проснулась? Давай играть в «Сим-сим»!

Ты вскакиваешь на ноги и смотришь на меня с улыбкой:

— Давай, мама! Сделай мне гору!

Я оглядываюсь вокруг. Боже, что у меня на кровати! Повсюду рассыпанные хлопья, мишка лежит на моей голове, в книжке нарисованные каляки-маляки. Маша лезет на мои коленки и кричит: «Сим-сим, открой дверь!» Я должна резко вытянуть в стороны ноги, и Маша с хохотом падает мне на живот!

— Маша, боже мой, что у меня на кровати? Цыганский табор! — притворно сержусь я. — Давай я еще немножко посплю, а ты посмотришь мультики? Я поздно вчера легла!

— Мама, сколько тебе лет? — почему-то спрашиваешь ты .

— Мне? Хочу, чтобы было двадцать семь! — отвечаю я, смеясь .

— Семь? Так много? Ты в этом уверена?

— Уверена, уверена.. .

«Ма-а-а-ма, да-а-ва-ай игра-ать!» — доносится до меня эхо моего сна .

«Мы не можем больше, Машенька, ангел мой. Нам запрещено. Мы — преступницы! Я не должна была защищать тебя от насилия Патрика... Я не должна была обращаться за помощью к судье Симонен. Кто я такая? Всего лишь мать. У меня нет прав в этой стране, у меня есть только обязанность быть послушной и безропотно подчиняться судье! Это она решает твою судьбу, а не я!

Два года тому назад она разъединила наши жизни» .

...Я встаю, иду на кухню. В коридоре мяукает проснувшийся кот Мурзик. Я достаю его «Вискас» и кладу в блюдце. Кругом тишина... За окном ночь... Зябко... Маши нет. Она где-то далеко... далеко. В чужой стране, в чужой семье, в чужом доме, в чужой кроватке. Семьсот тринадцать дней без нее.. .

Рас — стояние: версты, мили.. .

Нас рас — ставили, рас — садили, Чтобы тихо себя вели, По двум разным концам земли .

Рас — стояние: версты, дали.. .

Нас расклеили, распаяли, В две руки развели, распяв, И не знали, что это — сплав Вдохновений и сухожилий.. .

Не расс'орили — рассор'или, Расслоили.. .

Стена да ров .

Расселили нас, как орловЗаговорщиков: версты, дали.. .

Не расстроили — растеряли .

По трущобам земных широт Рассовали нас как сирот.. .

(М. Цветаева) Я смотрю в окно. Темень. Париж. Рождество. Я иду в твою комнатку, беру сумку и складываю в нее приготовленные для свидания книжки, камешки, ракушки, пустую банку, чтобы наливать воду и играть в «аквариум». Еловую ветку. Свечку, иконку — помолиться, фотоаппарат, новую синенькую шелковую кофточку. Мне что-то тревожно сегодня... Как будто что-то должно случиться... Мне зябко.. .

Болит сердце.. .

Надевают ли тебе шапочку? У тебя слабое горлышко... Есть ли у тебя варежки? Что это за приемная семья? Почему судья скрывает их адрес, их вероисповедание? Почему они срывают с тебя крестик?

— все эти вопросы тревожно вспыхивают в мозгу .

Я ложусь навзничь на твою кроватку: «Машенька, я больше не могу жить без тебя! За что нас мучают? Какое им удовольствие так издеваться над нами? Патрик дал взятку судье?»

...Как всегда, я приезжаю к серому зданию раньше времени. Все тот же железный забор, наглухо закрытые ставни, решетки на дверях Центра встреч, находящегося на окраине Парижа. Вокруг сумрачные кирпичные постройки. К забору подтягиваются несколько папаш с детьми. Странные на вид, с серьгами в ушах, с коротким «бобриком» на голове, небритые, они привели своих детей на свидание с бывшими женами. С бывшими... мамами .

Цветы, еловая ветка, моя тяжелая сумка оттягивают мне руки. Я без перчаток. Забыла их в машине .

Мне холодно, но я боюсь вернуться к ней, чтобы не пропустить тебя. Смотрю по сторонам. Вдруг на дорожке, ведущей к этому зданию, я вижу тебя — мою дочь! Ты в красной дешевой матерчатой куртке, без шапочки, у тебя растрепанные волосы и безжизненный вид. Женщина-шофер, привезшая тебя, цепко держит за ручку. Ты двигаешься, как заведенный робот, твой безжизненный взгляд направлен внутрь себя .

Я спешу навстречу к тебе, сдерживая слезы:

— Здравствуй, мой ангел!

Шофер, не обращая на меня внимания, тащит тебя за решетку. Длинноносая, лохматая «психолог»

фальшиво-приветливо открывает железную дверь. Мы входим. Дверь захлопывается. За столом сидит еще одна «психолог» с такой же улыбкой. Она записывает нас в журнал. В сопровождении длинноносой мы идем в комнату, где стоит стол и два стула. Шофер удобно устраивается у входа .

Я ставлю сумку на стол. Стаскиваю с тебя затхло пахнущую, грязную куртку. Обнимаю и прижимаю к себе. Твое лицо замкнуто и безжизненно. У тебя синяки под глазами, мокрый нос и нет платка. Как беспризорница, ты вытираешь нос тыльной стороной ладошки. У тебя грязные руки с заусеницами на пальчиках и длинные сломанные ногти. Ты боишься меня обнять, пугливо оглядываешься на дверь .

— Здравствуй, моя любимая доченька, — целуя тебя, нежно говорю я. — Скажи мне, как ты?

Я ищу по-французски слова, передающие мою нежность и мои чувства. И с трудом нахожу их. А ты ни слова уже не понимаешь по-русски. Французские слова застревают у меня в горле. Мне хочется плакать, но я улыбаюсь .

— Смотри, что я принесла тебе! Цветы, ветку от елки, я ее срезала в нашем парке возле дома .

Помнишь наш парк? Сейчас мы будем наряжать ее, я принесла игрушки... Смотри — это мои игрушки, которые у меня были, когда я была такой же маленькой, как ты!

— Я знаю, скоро Рождество, — вдруг тихо и доверчиво говоришь ты по-французски. — Я тебе посвятила стихотворение .

Она быстро протягивает мне маленькую открытку. Я читаю:

«Мамочка, Ты мое солнышко, Ты пчелка, Ты цветок, Ты сердечко, Ты милая, Ты как нарцисс. Мое имя начинается на «М». Я тебя люблю. Маша» .

— Какое чудное поздравление, — целую я дочь. — Спасибо .

— Тонтон уже купил елку. Мама, а его дочка Анжелика не разрешает мне смотреть наши мультики, — вдруг громко и решительно говоришь ты .

— Почему?

— Она говорит, что они — русские и неинтересные.. .

«Бедная Маша, — думаю я, — ей даже свои мультики нельзя смотреть в этой семье!» Я нежно глажу ее по головке .

— Ты знаешь, Анжелика — француженка, она не знает русского языка. Поэтому ей скучно. Но ты ведь понимаешь мультики, они — твои любимые. Ты имеешь право смотреть что хочешь. Ты ее попроси как следует .

Маша недоверчиво, снизу вверх смотрит на меня. Я достаю ветку, игрушки, серпантин .

— Давай будем наряжать нашу новогоднюю елку! — мягко говорю я .

Маша лезет в мою сумку, достает шарик, тот цепляется за ее волосы. Я помогаю отцепить, поднимаю волосы вверх. На Машиной шейке нет нательного крестика. Я вздрагиваю: «Опять!»

— Машенька, а где твой крестик?

— Тонтон снял его, — отвечает она виновато .

— А зачем? Этот крестик всегда должен быть на тебе! Он твой ангел-хранитель. Понимаешь?

— Но я не могу его достать, Тонтон высоко его положил.. .

К нам приближается длинноносая .

— Что это вы делаете? Здравствуй, Маша! Как дела? Какая красивая ветка! Твоя мама, Маша, такая искусница! Всегда что-нибудь придумывает для тебя, — говорит она механически .

— По первому образованию я воcпитатель детского сада, — вежливо говорю я .

Длинноносая страшно удивлена .

— Да?.. А!.. Ну... неважно. Что тебе, Маша, мама еще принесла?

Она по-хозяйски, бесцеремонно оглядывает стол, мою сумку .

— Что это, свечка? Зачем? Помолиться? Перед иконой? Нет... нет, зажигать нельзя! Может быть пожар. Ну и что, что свечка маленькая. Нет, мадам, молитесь так, без свечки, если хотите! Ты, Маша, веришь в Бога? Странно... ну ладно, не хочешь со мной разговаривать? Что ты, Маша, совсем не улыбаешься? Не рада видеть маму? А это что? Фотоаппарат? Здесь нельзя снимать!

— Почему?

— Ну, знаете, здесь наши стены, здесь другие родители .

— Но я же не родителей буду снимать... Бабушка и дедушка уже три года не видели Машу, это для них!

— Ну хорошо... Только одно фото. Один раз, и все!

— Вы нас снимете вдвоем? Один раз?

Маша нежно обнимает меня за шею .

— Что ты, Маша, не улыбаешься? Куда здесь нажимать? У меня ведь работа... Меня другие родители ждут, вы здесь не одни! Ну вот... готово!

— Спасибо! — благодарю я .

— Я к вам еще подойду... Оставить вас? Нет, мадам, я не могу. Это моя работа — наблюдать за вами .

— Мама! Я тоже хочу тебя снять! — перебивает Маша длинноносую .

Она берет фотоаппарат. Я улыбаюсь. Маша щелкает. Наша ветка неожиданно падает на пол .

Игрушки и шары катятся в разные стороны. Одна звездочка разбивается... Я не люблю, когда бьется стекло .

Маша тоже расстроена .

— Такая красивая звездочка была.. .

— Ничего, — говорю я, успокаивая ее, — у нас дома их много!

Мы собираем осколки и несем в туалет .

— Я хочу пи-пи, — шепчет Маша .

— Давай. — Я пользуюсь этой минутной возможностью побыть с дочкой вдвоем, без свидетелей, щелкаю задвижкой и помогаю ей с колготками .

Она грустно смотрит на меня .

— Мама, ты заберешь меня сегодня домой? — с надеждой шепчет она. — Я хочу быть с тобой на Новый год!

Я целую ее ручки, головку, лобик. Я еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться .

— Ты понимаешь, почему нас разлучили? — спрашиваю я .

— Да, — кивает она по-взрослому. — Это из-за Патрика... он злой и бил меня... А ты, мама, хорошая .

Я люблю тебя. Но... решает все судья .

Эти слова меня пронзают как электрический ток .

Я подтягиваю ей колготки и поднимаю платьице. Ужас охватывает меня: кожа Маши на спине, ногах, на животе покрыта красной коркой, кое-где она кровоточит .

— Что это, Маша? — холодея, спрашиваю я .

— Не знаю, это давно... мне больно, — морщится Маша и с силой чешет ножку .

— Не чеши, не чеши! — растерянно говорю я, не зная, что делать .

— Что же это такое? Это похоже на экзему! Но почему тебя не отведут к врачу! Это какой-то садизм!

Тебе очень больно? Ты попроси приемную семью тебе смазывать кожу кремом! У тебя всегда была нежная кожа, — я нервно тру лоб. — Тебе нужно есть витамины!

Я в отчаянии. Это какой-то кошмар! Мне хочется только одного — схватить мою несчастную дочь в охапку и бежать... бежать без оглядки из этой «тюрьмы», из этой страны.. .

Снаружи кто-то резко дергает дверь туалета .

— Вы здесь, мадам? — слышу я обеспокоенный голос длинноносой .

Я открываю дверь. Она с подозрением смотрит на нас .

— Мы здесь, мадам, не волнуйтесь! — холодно говорю я .

— Ваше свидание заканчивается... водитель из социальной службы уже ждет, надо уважать ее время. В следующий раз мы, может быть, вам немного продлим свидание. А сейчас... давай, Маша, собирайся.. .

— У нее экзема, — выдыхаю я мертвым голосом .

— Ну-у... не страшно. Приемная семья сделает все, что нужно. Собирайте ваши вещи... — равнодушно отвечает она .

— Оставьте нас, — говорю я ей почти с ненавистью. — Оставьте нас на несколько минут вдвоем .

Длинноносая удивленно смотрит на меня и, возмущенно качая головой, уходит .

Я беру Машу на колени, крепко прижимаю к себе ее несчастное, покрытое кровоточащей коркой тельце и шепчу:

— Ты — моя самая любимая девочка на свете, моя драгоценная Машенька, я клянусь тебе, что сделаю все, чтобы на Новый год мы были вместе! Я лягу костьми, но ты будешь дома, со мной. Ты веришь мне?

— Верю, — тихо, но безнадежно говорит Маша. — Я буду ждать!

Она прижимается ко мне. Короткий поцелуй. Я даю ей цветы и ветку с игрушками .

— Помни, что я тебе обещала! — говорю я на прощанье .

Женщина-шофер быстро тащит Машу за руку к выходу .

Вернувшись домой, я взяла лист бумаги и написала:

Министру юстиции ФранцииМарилиз Лебраншю

Госпожа министр, вновь обращаюсь к Вам, так как на мои письма и демарши посла Российской Федерации Н. Н .

Афанасьевского с просьбой о встрече с Вами мы не получили никакого ответа .

Действия французского суда: незаконное разлучение со мной дочери Маши, содержание ее в неизвестном мне месте, у людей, которые с ней плохо обращаются, получили широчайший резонанс .

Мне приходят письма поддержки и сочувствия из разных стран .

Юристы по европейскому праву и эксперты определяют решение французских судей как ПЫТКИ НАД ДЕТЬМИ. Моя семья и я спрашиваем Вас: ПОЧЕМУ ФРАНЦУЗСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО НЕ

ПОЛОЖИТ КОНЕЦ ЭТИМ ПЫТКАМ?

Как Вам известно, во время визита во Францию Президент России Владимир Путин поставил вопрос о беззаконных решениях в отношении моей дочери, не имеющей даже права говорить со своей матерью на родном языке .

Президент Жак Ширак, по его словам, «внимательно выслушал Президента Путина». Тем не менее с 31 октября французская сторона ничего не сделала, и МАША МНЕ НЕ ВОЗВРАЩЕНА .

Я ставлю Вас, госпожа министр, а также российское правительство, российскую и иностранную прессу в известность, что после получения Вами моего письма Я ОБЪЯВЛЯЮ ГОЛОДОВКУ .

Госпожа министр, ВЕРНИТЕ МНЕ МОЮ ДОЧЬ, ПРЕКРАТИТЕ СТРАДАНИЯ РЕБЕНКА» .

Копии: Президенту России Владимиру Путину Президенту Франции Жаку Шираку Премьер-министру России Михаилу Касьянову Премьер-министру Франции Лионелю Жоспену Послу России Николаю Афанасьевскому Адвокатам .

ГОЛОДОВКА «Я, нижеподписавшийся доктор Эрве Гийот, свидетельствую, что 05.12. 2000 г. осмотрел мадам З., объявившую голодовку с 04.12. 2000 г .

Ее вес составляет 62 кг, артериальное давление 13/9» .

«Я, нижеподписавшийся доктор Тьерри Видаль, свидетельствую, что осмотрел мадам З., 09.12. 2000 г .

Ее вес составляет 58,5 кг, артериальное давление 10/8, очень слабый пульс» .

«Я, нижеподписавшийся доктор Эрве Гийот, свидетельствую, что осмотрел мадам З., 11.12. 2000 г .

Ее вес составляет 57 кг, артериальное давление 10/6».. .

«В российское посольство во Франции, Н. Н. Афанасьевскому .

Николай Николаевич, Мое сердце перестает биться .

Я боюсь .

Я совсем одна .

Я боюсь звонить французским врачам .



Pages:   || 2 |
Похожие работы:

«Александр Драгункин Александр Образцов АМУР • и АТЛАНТИДА Дальневосточная элегия в синергизме с работами Александра Драгункина ООО "Время чайки" Издательский дом "АНДРА" Санкт-Петербург ББК 81.2 Рус. Д72 А. Н. Драгункин, А. А. Образцов Д 72 Амур и Атлантида. — СПб.: ООО "Время чайки",...»

«ПУТИ СООБЩЕНИЯ Ж.И. Содиков, Ш.А. Мирходжаев "Baktria press" Ташкент — 2015 УДК 656(075.8) ББК 39.311 C 57 Содиков Ж.И. Пути сообщения [Текст] : учебник / Ж. И. Содиков, Ш. А. Мирходжаев. — Ташкент : Baktria press, 2015. — 288 с....»

«Электронная библиотека Астраханская краеведческая коллекция Прочитав сборник "Слово пуще стрелы" многие читатели заново от­ кроют дта себя В.Н. Татищева. Не это ли предрекал в свое время историк И. Сенигов, говоря...»

«3. Имеющий оттенок цвета А имеющий оттенок цвета А + Х, где Х – кожа, лицо. Образован по модели вторичной метонимии: седое, поседевшее лицо – сиво, посивяло лице.4. Имеющий оттенок А имеющий оттенок цвета А, в отличие от Х, где Х – пре...»

«"ЧЕРКЕССИЯ: историко-этнографические статьи", Л.Я. Люлье, "Материалы для истории черкесского народа", Северо-Кавказский филиал традиционной культуры М.Ц.Т.К. "ВОЗРОЖДЕНИЕ", 1990 г. ОГЛАВЛЕНИЕ.1. Общий взгляд на страны занимаемые: Черкесами (Адыге), Абхазцами (Азега) и др. смежны...»

«Валькова Ольга Александровна Женщины-естествоиспытатели Российской империи (конец XVIII – начало ХХ в.) Специальность: 07.00.10 – История науки и техники Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук Том 2...»

«ДРАМАТУРГИЯ Нина САДУР ЛЁТЧИК (Ночная пьеса в 2 актах) После долгих лет смерти череп становится чистым и пустым. Но прислони глаза к его глазницам и увидишь, как мерцают и тихо поют в нём демоны Вместо эпиграфа. "Как умирать сладко!" Предсмертные слова Гоголя.Д е...»

«ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ГЕНОЦИД Экзамены для евреев: МГУ, МФТИ, МИФИ Б. А. Каневский, В. А. Сендеров Москва, 1980.дело не обходится без того, чтобы не растоптали несколько нежных национальных цветков. Но без насилия и неумолимой беспощадности ничто в истории не делается. Маркс и Энгельс, собрание...»

«Сюзева Наталья Валентиновна АНТИКОРРУПЦИОННАЯ СУБКУЛЬТУРА ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ 24.00.01 – теория и история культуры Диссертация на соискание ученой степени кандидата культурологии Научный руководитель: Кислов Александр Геннадьевич, доктор философских наук, профессор Екатеринбург – 2016 О...»

«Всемирный саммит по информационному обществу 10—12 декабря 2003 г. впервые в истории руководители большинства стран мира собрались в Женеве для обсуждения глобальных проблем информационного общества. В книгу включены основные документы, принятые на Всемирном Саммите по информац...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Новосибирский национальный исследовательский государственный университет" (Новосибирский государственный университет, НГУ) УТВЕРЖДАЮ Проректор по НИР "_...»

«82 МЕМУАРЫ. ПИСЬМА. ДНЕВНИКИ DOI 10.22455/2541-8297-2018-7-82-139 УДК. 821.161.1 Из воспоминаний С.Г. Кара-Мурзы (окончание) А. Л. Соболев Аннотация: Окончание мемуаров Сергея Георгиевича Кара-Мурзы (1878– 1956), начатых печатанием в третьем номере "Литературного факта". Ны...»

«1 УДК 373.167.1(075.3) ББК 63.3я72 В84 Авторы: Н. А. Алдабек — введение, § 5, 6—11, 13, 23—27, 29; Р. М. Бекиш — § 2, 14, 20, 30; К. Кожахмет-улы — § 12, 28; К. Н. Макашева — § 1,3, 15—19, 21, 22; К. И. Байзакова — § 4. Перевод с казахского...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт востоковедения пнсьпенны е Оанкт-Петербургский (филиал ПЛПЯТНИШ ВОСТОКА Выпускается под руководством Отделения историко-филологических наук 2(5 осень-зипо Журнал основан в 2004 году Выходит 2 раза в г...»

«Южный федеральный университет Институт философии и социально-политических наук VII ЮЖНО-РОССИЙСКИЙ ПОЛИТОЛОГИЧЕСКИЙ КОНВЕНТ Программа мероприятий "Россия, революция, свобода: опыт столетнего осмысления" 23-27 октября 2017 года г. Ростов-на-Дону Организаторы проекта Южный федеральный университет Институт философии и социально-политических...»

«ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ АМУРСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ МЕДИЦИНСКАЯ АКАДЕМИЯ МИНИСТЕРСТВА ЗДРАВООХРАНЕНИЯ И СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ УТВЕРЖДЕНО на совместном заседании кафедры гуман...»

«Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики Социально-гуманитарный факультет Кафедра гуманитарных дисциплин Рабочая программа дисциплины Экономическая история нового и новейшего времени для образовательной программы "История" на...»

«YURY TERAPIANO HALF—A—CENTURY OF THE LITERARY LIFE OF RUSSIAN PARIS (19241974) ESSAYS, MEMORIES, ARTICLES ALBATROS—C.A.S.E./THIRD WAVE PUBLISHING PARIS— NEW YORK Юрий Терапиано ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ РУССКОГО ПАРИЖА ЗА ПОЛВЕКА (1924— 1974) ЭССЕ, ВОСПОМИНАНИЯ, СТАТЬИ ИЗДАТЕЛЬСТВА АЛЬБАТРОС—ТРЕТЬЯ ВОЛНА ПАРИЖ—НЬЮ-ЙОРК Составители...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГАОУВПО "КАЗАНСКИЙ (ПРИВОЛЖСКИЙ) ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" А.Г. Галлямова, А.Ш. Кабирова. А.А. Иванов, Р.Б. Гайнетдинов, И. Р. Миннуллин, Л.И. Алмазова ИСТОРИЯ ТАТАРСТАНА И ТАТАРСКОГО НАРОДА. 1917 – 2013 гг. УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ Допущено Научно-...»

«ЛИТЕРАТУРНО-ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ АЛЬМАНАХ ОРДЕНА БЕЛОЙ ОБЕЗЬЯНЫ И КЛУБА "93 IN 39 (ЦИТАДЕЛЬ ХАОСА)" АПОКРИФ Выпуск 16. Мифоистория Некрономикона (Fr. Nyarlathotep Otis) Выпуск посвящён наступающему году 120-летия Г. Ф. Лавкрафта и 135-летия Алистера Кроули. Начало переоформления серии приур...»

«Вернуться назад Оглавление диска / Предыдущий раздел / Главная страница / Посетить мой сайт / Следующий раздел / Разработка и дизайнАлександр Галуцкий СОДЕРЖАНИЕ ИллюстрацииRafal Oblinski •НЕМНОГО ИСТОРИИ ИЛ...»

«РАБОЧАЯ ПРОГРАММА по истории (истории России и всеобщей истории) 8 Г класс учебник "История России.XIX в" А.А.Данилов, Л.Г.Косулина М.:Издательство "Просвещение", 2016 год учебник "Всеобщая история. История Нового времени. 1800 – 1900 гг." А.Ю.Юдовская, П.А.Баранов, Л.М.Ванюшкина М.:Издательство "Просвещение", 2017 год Со...»






 
2018 www.new.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание документов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.