WWW.NEW.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание документов
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«ЛЕКСИЧЕСКИЙ АТЛАС РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРОВ (Материалы и исследования) Санкт-Петербург Наука РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ ЛЕКСИЧЕСКИЙ АТЛАС ...»

-- [ Страница 1 ] --

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ наук

ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ

ЛЕКСИЧЕСКИЙ АТЛАС

РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРОВ

(Материалы и исследования)

Санкт-Петербург

"Наука"

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ

ЛЕКСИЧЕСКИЙ АТЛАС

РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРОВ

(Материалы и исследования) Санкт-Петербург "Наука" УДК 81'28 ББК 81.2 Рус Л 43 Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и иссле­ дования) 2008 / Ин-т лингв, исслед. - СПб.: Наука, 593 с .

ISBN 978-02-025552-4 В сборнике опубликованы статьи и материалы участников проекта "Лексический атлас русских народных говоров". В работах освещены во­ просы картографирования, семантики и структуры отдельных тематических групп, языковой картины мира и словообразования. Значительную часть книги составляют статьи по диалектной фразеологии, синонимии, истории слов и ономастике. Сборник вносит вклад в теорию и практику лингвогео­ графических исследований лексики и представляет интерес для широкого круга исследователей русского языка .

Сборник подготовлен к изданию при финансовой поддержке Россий­ ского гуманитарного научного фонда (№ № проектов 06-04-00261 а; 08-04е) Печатается по решению Ученого совета ИЛИ РАН Ответственный редактор: А.С. Герд Редколлегия: С.А. Мызников, Е.Ж. Кузнецова, О.Н. Крылова, О.В. Глебова Оригинал-макет: Е.Ж. Кузнецова Рецензенты: В.О. Петрунин, Я.В. Мызникова © ИЛИ РАН, 2008 © Издательство "Наука", 2008 ISBN 978-02-025552-4 * СОДЕРЖАНИЕ Костючук Л Я ОТ СОМНЕНИЯ К УТВЕРЖДЕНИЮ: РОЛЬ ПОВ­



ТОРНЫХ ОБСЛЕДОВАНИЙ ПО ПРОГРАММЕ ЛЕКСИЧЕСКОГО

АТЛАСА РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРОВ

Вендина Т.И, АРЕАЛЬНЫЕ СВЯЗИ РУССКОГО ЯЗЫКА С ДРУГИМИ СЛАВЯНСКИМИ ЯЗЫКАМИ (по материалам Общеславян­ ского лингвистического атласа)

Мызников С.А. НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ТЕОРИИ СУБСТРАТА (на материале русских говорах Северо-Запада)

Демидова К.И. ДИАЛЕКТНАЯ ЯЗЫКОВАЯ КАРТИНА МИРА И

ОСОБЕННОСТИ ЕЁ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ В ЧАСТНЫХ ДИАЛЕКТНЫХ

СИСТЕМАХ (на материале русских говоров Урала)

Костина Л.Ю. ЛЕКСИЧЕСКАЯ КАРТА «ЧЕРДАК»: КОММЕН­ ТАРИЙ

Курбангалеева Г.М. ЛЕКСИКА РУССКИХ ГОВОРОВ БАШКИ­

РИИ: ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ ФОРМИРОВАНИЯ И ФУНКЦИО­

НИРОВАНИЯ

Зиброва Т.Ф. ДИНАМИКА ДИАЛЕКТНЫХ СИСТЕМ НА ТЕРРИ­ ТОРИИ ПОЗДНЕГО ЗАСЕЛЕНИЯ (лингвогеографический аспект)....... 900 Кудряшова Р.И. ПРЕДАНИЯ КАЗАКОВ-НЕКРАСОВЦЕВ КАК ИСТОЧНИК ЭТНОЛИНГВОКУЛЬТУРНОЙ ИНФОРМАЦИИ.................. 97 Неганова Г.Д. НАИМЕНОВАНИЯ МИФОЛОГИЧЕСКИХ

ПЕРСОНАЖЕЙ В КОСТРОМСКИХ ГОВОРАХ КАК ИСТОЧНИК ЛАРНГ

(на материале произведений Е.В. Честнякова)

Попова Н.В. СВОДНЫЙ СЛОВОУКАЗАТЕЛЬ К СЕРИИ СБОР­

НИКОВ ЛАРНГ (1992-2002) КАК БАНК ДАННЫХ ДЛЯ СЛОВАРЯКОММЕНТАРИЯ К КАРТАМ ЛЕКСИЧЕСКОГО АТЛАСА РУССКИХ

НАРОДНЫХ ГОВОРОВ

Грицкевич Ю.Н. ОТРАЖЕНИЕ СЕМЕЙНЫХ ОТНОШЕНИЙ В

МАТЕРИАЛАХ ЛЕКСИЧЕСКОГО АТЛАСА РУССКИХ НАРОДНЫХ

ГОВОРОВ И В ДИАЛЕКТНОМ СЛОВАРЕ (на материале обследования псковских говоров в одном из районов Псковской области)

Цветкова Е.В. ТОПОНИМИЯ КАК ИСТОЧНИК ИНФОРМАЦИИ О ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ ГОВОРОВ (тема «Ландшафт: рельеф, почвы, водоёмы»)

Картавенко В.С. ДИАЛЕКТНЫЕ СЛОВАРИ И ИССЛЕДОВАНИЕ ВОПРОСОВ ТОПОНИМИКИ (на материале смоленских говоров)......... 129 Климкова Л.А. КОМПОНЕНТ СМЫСЛОВОГО БЛОКА «ВОДА»

(РУЧЕЙ - КЛЮЧ - КОЛОДЕЗЬ - РОДНИК) В НИЖЕГОРОДСКОЙ

МИКРОТОПОНИМИИ

Бурыкин А.А. ЗАМЕТКИ К ПРОБЛЕМЕ ИЗУЧЕНИЯ ТЕРМИНОВ РОДСТВА В РУССКИХ ГОВОРАХ (в связи с программой ЛАРНГ) 145 Невский С.А. К ИСТОРИИ ЛЕКСИКИ КРЕСТЬЯНСКОГО СТРОИ­ ТЕЛЬСТВА В РУССКИХ ГОВОРАХ КАРЕЛИИ {кондор)

Пискунова С.В., Хохлова Г.А. ДИАЛЕКТНАЯ ЛЕКСИКА В СТРУКТУРЕ ТЕКСТОВ-РЕЦЕПТОВ НАРОДНОЙ МЕДИЦИНЫ.......... 159 Баженова Т.Е. НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ НАИМЕНОВАНИЙ

ХОЗЯЙСТВЕННЫХ ПОСТРОЕК (ПОМЕЩЕНИЯ ДЛЯ СКОТА) В

САМАРСКИХ ГОВОРАХ

Батырева Л.П. НАИМЕНОВАНИЯ ПРИУСАДЕБНОЙ ЗЕМЛИ В ГОВОРАХ ИВАНОВСКОЙ ОБЛАСТИ (на материале письменных текстов и живой разговорной речи)

Антушева М.А. НАИМЕНОВАНИЕ САНЕЙ И ИХ ЧАСТЕЙ В ПИНЕЖСКИХ ГОВОРАХ

Русинова И.И., Кермасова А.В. ЛЕКСИКА ТЕМАТИЧЕСКОЙ ГРУППЫ «РЕКА» ГОВОРА д. АКЧИМ (Красновишерский район Пермского края)

Бурко Н.В. О НЕКОТОРЫХ НАИМЕНОВАНИЯХ ВОЗВЫШЕН­ НОСТЕЙ В ОРЛОВСКИХ ГОВОРАХ

Богачева М.В. НАЗВАНИЯ ВОЗВЫШЕННОСТЕЙ В ДИАЛЕКТ­ НОЙ РЕЧИ ПЕРМСКОГО КРАЯ

Русинова, И.И. Ямлиханова И.М. ЛЕКСИКА ЛЕСА В ОДНОМ ПЕРМСКОМ ГОВОРЕ (на материале ТГ «Дерево» говора д. Акчим Красновишерского района Пермского края)

Канунова Р.С. НАЗВАНИЯ ГРИБОВ НА ТЕРРИТОРИИ ВЛАДИ­ МИРСКОЙ ОБЛАСТИ

Ларина Л.И., Занозина Л.О. НАИМЕНОВАНИЯ СУСЛИКА И КРОТА В КУРСКИХ ГОВОРАХ

Тихомирова Н.П. ЛЕКСИКА КАЛЕНДАРНЫХ ОБРЯДОВ В БЕЛОЗЕРСКИХ ГОВОРАХ

Таратынова Н.Ю. НАИМЕНОВАНИЯ НЕВЕСТЫ В ПСКОВСКИХ ГОВОРАХ

Никулина Т.Е. МИРОВОСПРИЯТИЕ РУССКОГО НАРОДА И ЕГО

ОТРАЖЕНИЕ В ЛЕКСИКЕ ПО ТЕМЕ «ВОСПИТАНИЕ И

ОБРАЗОВАНИЕ»

Крылова О.Н. ЛЕКСИКА ЖЕНСКОЙ ОДЕЖДЫ КАК ИСТОЧНИК ЭТНОКУЛЬТУРНОЙ ИНФОРМАЦИИ (на материале севернорусских говоров)

Рудыкина Е.С., Чемова В.М. СПОСОБЫ НОМИНАЦИИ МУЧНЫХ ИЗДЕЛИЙ В УСТНОЙ РЕЧИ ДОНСКИХ КАЗАКОВ........... 261 Виноградова П.П. ОБЩИЕ НАЗВАНИЯ ВЫПЕЧНЫХ ХЛЕБНЫХ

ИЗДЕЛИЙ В ГОВОРАХ КОСТРОМСКОЙ ОБЛАСТИ КАК МАТЕРИАЛ

ДЛЯ ЛАРНГ

Бакланова И.И. НАЗВАНИЯ МУЧНЫХ ИЗДЕЛИЙ В ПЕРМСКИХ ГОВОРАХ

Барацевич С.В. ДИАЛЕКТНЫЕ НАЗВАНИЯ ГЛАЗ В ОРЛОВ­ СКИХ ГОВОРАХ

Гришанова В.Н. ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИЕ ЕДИНИЦЫ С КОМПОНЕНТОМ-СОМАТИЗМОМ В ГОВОРЕ ОДНОГО СЕЛА

Еремина М.А. УТИЛИТАРНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ В

ОБОЗНАЧЕНИИ ЛЕНИВОГО ЧЕЛОВЕКА В РУССКИХ НАРОДНЫХ

ГОВОРАХ

Воробьева Н.А. РУССКАЯ ДИАЛЕКТНАЯ САКРАЛЬНАЯ ИДИО­ МАТИКА

Зубова Ж.А. О ЧАСТОТНОСТИ ИМЕННЫХ КОМПОНЕНТОВ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ В ОРЛОВСКИХ ГОВОРАХ.............. 302 Кобелева И.А. ОБ ОДНОЙ ГРАММАТИЧЕСКОЙ ПОМЕТЕ ПРИ ФРАЗЕОЛОГИЗМАХ В ДИАЛЕКТНОМ СЛОВАРЕ

Попова А.Р. О ВНУТРЕННЕЙ ФОРМЕ ДИАЛЕКТНЫХ ФРАЗЕО­

ЛОГИЗМОВ, СОДЕРЖАЩИХ СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ РУКА И

ЧИСЛИТЕЛЬНОЕ

Григорьева Н.А. ВЕРБАЛИЗАЦИЯ РАДОСТИ И СМЕХА В ДОНСКИХ КАЗАЧЬИХ ГОВОРАХ

Попов А.А. МОТИВАЦИОННАЯ ОСНОВА НАИМЕНОВАНИЙ СЛЕПНЯ И ОВОДА В СЕВЕРНОРУССКИХ ГОВОРАХ

Ганцовская Н.С. ОСОБЕННОСТИ МОТИВАЦИОННЫХ ПРИЗНА­

КОВ ПОНЯТИЙНОЙ ЗОНЫ «ЛЕС» В ГОВОРАХ КОСТРОМСКОГО

АКАЮЩЕГО ОСТРОВА (на материале карт Пробного выпуска ЛАРНГ)

Леонтьева Т.В.

ЛЕКСИКА, ОБОЗНАЧАЮЩАЯ ВОЗДЕЙСТВИЕ

НА МЕНТАЛЬНОСТЬ СУБЪЕКТА, В РУССКИХ ГОВОРАХ:

МОТИВАЦИОННЫЕ МОДЕЛИ

Борисова О.Г. ДИАЛЕКТИЗМЫ С РАСЩЕПЛЁННОЙ КОННОТА­ ЦИЕЙ В ГОВОРАХ КУБАНИ

Бахвалова Т.В. РЕАЛИЗАЦИЯ СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНОГО

ПОТЕНЦИАЛА КАК ФАКТОР, ОБУСЛОВЛИВАЮЩИЙ СПЕЦИФИКУ

ГОВОРОВ

Попова Т.Н. СПОСОБЫ ВЫРАЖЕНИЯ СЛОВООБРАЗО­

ВАТЕЛЬНОГО ЗНАЧЕНИЯ NOMINA AGENTIS В РУССКИХ ГОВОРАХ

ВОЛЖСКО-СВИЯЖСКОГО МЕЖДУРЕЧЬЯ

Новикова Л.Н. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ МОРФОЛОГИЧЕСКОГО

СЛОВООБРАЗОВАНИЯ И СЕМАНТИЧЕСКОЙ ДЕРИВАЦИИ (на

материале лексики ЛАРНГ)

Шаброва Е.Н. АФФИКСАЛЬНАЯ ПАРАДИГМА КАК ОБЪЕКТ ДИАЛЕКТНОЙ ЛЕКСИКОГРАФИИ

Кузнецова Е.В. ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ЛЕКСЕМ, ВОСХОДЯ­ ЩИХ К КОРНЯМ *-mbg- И *-med-, В РУССКИХ ГОВОРАХ И В ЛИТЕРАТУРНОМ ЯЗЫКЕ

Потапова Т.А., Щербак А.С. НАБЛЮДЕНИЯ НАД ФОНЕТИКО­

СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНЫМИ ОСОБЕННОСТЯМИ ПРОЗВИЩ В

ТАМБОВСКИХ ГОВОРАХ

Карасёва Т.В., Колесников А.А. ФОНЕТИКА ГОВОРА СЕЛА

ИЗМАЛКОВО ИЗМАЖОВСКОГО РАЙОНА ЛИПЕЦКОЙ ОБЛАСТИ 396

Михайлова Л.П. ЛЕКСИКАЛИЗАЦИЯ НЕСИСТЕМНЫХ ФОНЕ­ ТИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ В РУССКИХ ГОВОРАХ (мена б ~ в )................. 403 Толкачева И.В. ОСОБЕННОСТИ ФОНЕТИЧЕСКОЙ АДАПТА­

ЦИИ «ВТОРИЧНЫХ ЗАИМСТВОВАНИЙ» В РУССКИХ НАРОДНЫХ

ГОВОРАХ

Мартьянова В.Н. РАЗНОУРОВНЕВЫЕ МАРГИНАЛИИ В

РУССКОМ ГОВОРЕ д. СТЕПАНЁНКИ КЕЗСКОГО РАЙОНА

УДМУРТИИ

Красовская Н.А. ПО МАТЕРИАЛАМ ЭТНОГРАФИЧЕСКИХ НАБЛЮДЕНИЙ А.Г. ЗЕЛЕНЕЦКОГО

Феоктистова Л.А. К ВОПРОСУ О ВЗАИМОДЕЙСТВИИ ИСКОН­

НОГО И ЗАИМСТВОВАННОГО В СЕВЕРНОРУССКОЙ ЛЕКСИКЕ СО

ЗНАЧЕНИЕМ ‘ПРОПАСТЬ, ИСЧЕЗНУТЬ’

Приёмышева М.Н. АСПЕКТЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ СОЦИ­ АЛЬНЫХ ДИАЛЕКТОВ (условные языки торговцев и воровское арго в XIX в.)

Брысина Е.В. ФОРМЫ И СПОСОБЫ ВЫРАЖЕНИЯ КАТЕГОРИИ ИНТЕНСИВНОСТИ В ДОНСКИХ КАЗАЧЬИХ ГОВОРАХ

Черенкова А.Д. НЕКОТОРЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ НАД КАТЕГОРИЕЙ ВИДА В РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРАХ............... 4613 Колосова В.Б. ЭТНОБОТАНИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ. II .

ПОДОРОЖНИК

Бродский И.В. К ТИПОЛОГИИ ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКИХ МИКРОСИСТЕМ (на материале вепсской фитонимии)

Зверева Ю.В. АПЕЛЛЯТИВЫ КОМИ-ПЕРМЯЦКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ В ПЕРМСКИХ ГОВОРАХ

Шелепова Л.И. ЭТИМОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ЛЕКСИКИ РУССКИХ ГОВОРОВ АЛТАЯ

Шилов А.Л. К ПРОИСХОЖДЕНИЮ ДИАЛЕКТНОГО ТЕРМИНА

МАЛЕГ «НИЗКОРОСЛЫЙ НЕСТРОЕВОЙ ЛЕС; ЛЕС, ВЫРОСШИЙ НА

ПОДСЕКЕ»

Герд А.С. ЛЕКСИЧЕСКИЙ АТЛАС РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРОВ: АНТИНОМИИ. АНТИНОМИЯ I I

Ширшаков Р.В. СОБСТВЕННО СЛОВАРНЫЕ ДИАЛЕКТИЗМЫ В ПЕНЗЕНСКИХ ГОВОРАХ

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

Рецензии

Муллонен И.И. С.А. МЫЗНИКОВ АТЛАС СУБСТРАТНОЙ И ЗАИМСТВОВАННОЙ ЛЕКСИКИ РУССКИХ ГОВОРОВ СЕВЕРОЗАПАДА. СПБ.: НАУКА. 2007. 395 С

Барбара Фалиньска СОВРЕМЕННЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ РУССКОЙ ДИАЛЕКТНОЙ ЛЕКСИКОЛОГИИ

Адриана Ференчикова РЕЦЕНЗИЯ НА «ЛЕКСИЧЕСКИЙ АТЛАС РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРОВ. ПРОБНЫЙ ВЫПУСК»

Тавровский А.В. ГЕРД А С. ВВЕДЕНИЕ В ЭТНОЛИНГВИСТИКУ СПБ.: ИЗДАТЕЛЬСТВО СПб ГУ. 2001.488 с

IN M EM ORIA

ПАМЯТИ ФЕДОРА ПАВЛОВИЧА СОРОКОЛЕТОВА.................. 564 ПАМЯТИ НИНЫ ИВАНОВНЫ АНДРЕЕВОЙ-ВАСИНОЙ.......... 565 СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ПРОБНЫЕ КАРТЫ ЛЕКСИЧЕСКОГО АТЛАСА РУССКИХ

НАРОДНЫХ ГОВОРОВ ТОМ 1 РАСТИТЕЛЬНЫЙ МИР.................. 577 Вендина Т.И. КАРТА Л 159 «РЫЖИК»

Кудряшова Р.И., Колокольцева Т.Н. КАРТА Л 136 «ПОДОРОЖНИК»

–  –  –

ОТ СОМНЕНИЯ К УТВЕРЖДЕНИЮ: РОЛЬ ПОВТОРНЫХ

ОБСЛЕДОВАНИЙ ПО ПРОГРАММЕ ЛЕКСИЧЕСКОГО АТЛАСА

РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРОВ

При последовательном отражении собранного материала на картах наступает момент более придирчивого отношения к собранному материалу .

Неизбежен тот подход, что при внимательном отношении к фиксации на­ именований все или почти все может быть востребованным. Этому способ­ ствуют повторные экспедиции по соответствующим разделам Программы Лексического атласа русских народных говоров (Программа ЛАРНГ) .

При первоначальном обследовании материала для карты ряд назва­ ний вызывает недоумение — мы готовы отбросить какие-то слова. Но по­ следующая экспедиция приносит подтверждение правомерности тех или иных наименований. Так, зафиксированные наименования белого гриба княжик, княжник только в одном пункте (82) как будто стоит отвести от картографирования по причине их нечастотности. Но они получают под­ держку со стороны наименований типа цар ский гриб, барский гриб, пан, царь, приоткрывается образ (внутренняя форма), предполагающий сему важности белого гриба. Это заставляет искать и другие мотивирующие признаки, позволяющие объединить, использовать уникальные названия .

Единичные названия со значимым по определенной семе корнем, но с разнообразными аффиксами заставляют картографа признать необходи­ мость отразить ареалы однокоренных единиц, независимо от уникальности аффиксального оформления. Так получают ареальную представленность соответствующие номинации. Аффиксальное же своеобразие можно пока­ зать затем специально, по особой методике картографирования или в ис­ следовательских работах .

Именно такой выход подсказывает и учет работы картографа: ведь множеством значков невозможно обозримо представить (тем более про­ фессионально грамотно!) разнообразие словообразовательных аффиксов .

Неизбежным по значимости явилось решение отражать, например, описательные названия с компонентами некартографируемых корней: за значком «большая звездочка» не пропадет богатство народной номинации с ее вариантами .

Как описательные, так и целостные единичные наименования быва­ ют уникальны, способствуют расширению лингвогеографической картины, касающейся специфики номинации соответствующего участка действи­ тельности. Ср. отражение вкусовых качеств белого гриба (сахарный гриб — 479, 483; сладкий гриб — 55, 111), места произрастания белого гриба (.чядинный гриб — 95). И т.д .

Ответственно решение об отводе от картографирования каких-то на­ званий: например, из материалов на белый гриб «изымаются» наименова­ ния гриб (49), грибок (988), губа (206, 309, 358), губчатый гриб (281) — как общие названия гриба, т.е. особой (в отличие от других) реалии раститель­ ного мира .

Но есть и другие ситуации: обнаруживаются подтверждения редких сначала наименований показательными контекстами 1) и в последующих экспедициях, 2) и материалами XIX века, в частности у В.И. Даля. Таково слово обабок', правомерно относимое к «подберезовику», оно а) как «общее название», действительно, может означать любой гриб (ср.: Ходили за яуодами и за обабками): б) может называть и «белый гриб»: Обапкаф-то барских нанесли без...чэрвоточенки, бабушка. Это белые — ну-ну, фсёрав­ но есть обапки (34); Абапкаф набрал цэлу кучц, самый добрый грипп — эта боравик (121). На картографическом семинаре в ходе нашего заседания в январе 2008 года мы слышали, что словом обабки / обабок называют и дру­ гие грибы. Все это не случайно .

Не очень ясная мотивационная сема у слова допускает расширенное употребление наименования.

Традиция местных названий закрепляет это:

аффиксальные названия с корнем баб- способствуют этому. Вообще для «белого гриба» наиболее типичными оказались названия белый гриб (это описательное наименование, от которого много аффиксальных образова­ ний с корнем бел-) и боровик. Разнообразные наименования с корнем белхарактерны для восточной части Европейской части России; с корнем бордля западной части, а в центральных областях преобладают названия с корнем коров- .

Итак, если обследование по Программе ЛАРНГ идет не первый раз, то, как правило, очередная экспедиция 1) или подтверждает а) бесспорное значение у слова и само слово (см. многие традиционно устойчивые назва­ ния грибов); б) подтверждает то, что вызвало ранее сомнение, но уже ста­ новилось известным (обабок — как общее название гриба, как название белого гриба)', 2) или приносит новые, дополнительные сведения .

Так, в 2007 году в псковских районах появилось, обнаружилось на­ звание 1) мохнушка наряду а) со свинушка (Ишшё махнушками мы сви­ нушки называем. Вл. Шелково; Так и есть свинушка... ишшё мохнушка. Вл .

Булынино), наряду б) с волнушка (Волнушку? Мохнатая анна — вот и за­ веем махнушкай. Вл. Будынино); 2) бычок наряду с валуй (Валуй у нас бы­ чок. Вл. Шелково); 3) волжанка наряду с волнушка (Волнушки банка вол­ жанками называла. Вл. Шелково; значит, это устаревшее название для данного пункта); 4) горчуха наряду с груздь (Банка мая гарчухай звала — 161); 5) молочник, еловик наряду с рыжик в некоторых местах. И т.д .

Услышанные собирателем неизвестные до сих пор названия для из­ вестных реалий восхищают нас, не диалектоносителей, а исследователей, точностью выбора признака для номинации .

Летом 2007 года были обнаружены неизвестные до этого года аф­ фиксальные образования с известным корнем: груздель (ср. груздь)', маслей (ср. маслёнок) .

Проверяющий экспедиционные материалы от удивления по поводу обнаруженного названия должен попытаться проделать хотя бы первона­ чальные изыскания в подтверждение обнаруженного или получить обосно­ ванное право на отведение слова как такового или его толкования (ср. слу­ чаи с такими словами, как ботвинина ‘корнеплод свеклы’; повойник ‘пла­ ток’, которым пришлось поверить: надежными были собиратели, а мате­ риалы у Даля подтвердили возможность указанных сем у таких слов) .

Принцип полноты сбора материала, обоснованный Б.А. Лариным для Псковского областного словаря с историческими данными (Ларин 1961), оказывается действенным и для ЛАРНГ, но с оглядкой на выбор ре­ шения, что и как представить в наглядном виде для картографирования .

Мы постарались на примерах разных вопросов Программы ЛАРНГ, в частности лексико-тематической группы «Грибы» показать, что дает по­ вторное обследование районов по соответствующей теме: уточнение назва­ ний, подтверждение уникальных названий и т.д. Во всем сборе материала важна тщательная первоначальная и окончательная (исследовательская) проверка материала, полнота материала, поиски аналогий в других говорах и т.д .

ЛИТЕРАТУРА Ларин Б.А. Инструкция Псковского областного словаря. Л., 1961 .

–  –  –

АРЕАЛЬНЫЕ СВЯЗИ РУССКОГО ЯЗЫКА С ДРУГИМИ

СЛАВЯНСКИМИ ЯЗЫКАМИ

(по материалам Общеславянского лингвистического атласа) Изучение ареальных связей славянских языков как неотъемлемой части более общей проблемы - проблемы славянского этногенеза сопряже­ но с такой объективной трудностью, как отсутствие надежной фактографи­ ческой лингвогеографической базы. Между тем «науку двигают вперед.. .

не общие теории, а факты, накопление фактов. Мы стремимся сосредотоРабота выполнена в рамках научного проекта «Русская культура в мировой истории» .

Грант «Русские диалекты в общеславянском контексте» .

читься на изучении последних, не оставляя, впрочем, надежды, что сово­ купное или достаточно однозначное свидетельство фактов найдет отраже­ ние и в формулировке общих идей и теорий, без которых также невозмо­ жен научный прогресс» (Трубачев, 453) .

В этой связи бесценным источником новых фактов и новых возмож­ ностей является Общеславянский лингвистический атлас, позволяющий не только локализовать межъязыковые связи, но и оценить их с ареальной точки зрения .

Идея создания Общеславянского лингвистического атласа впервые была озвучена на I Международном съезде славистов в 1929 г. в Праге, где с докладом «Projet d’un Atlas Linguistique Slave» выступили выдающиеся компаративисты XX в. А. Мейе и Л. Теньер. Однако в тот период «еще не­ достаточно ясно осознавалось различие между лингвогеографическим изу­ чением каждого и в конечном итоге всех славянских языков, с одной сто­ роны, и общеславянским лингвистическим атласом как работой нового ти­ па, охватывающим целую семью родственных языков... - с другой. Кроме того, общая политическая обстановка 30-х годов в Европе не благоприятст­ вовала проведению столь обширного международного начинания, поэтому оно не получило своего развития» (Аванесов, 5). И только лишь спустя де­ сять лет после окончания Второй мировой войны этот проект вновь стал предметом обсуждения. В 1958 г. в Москве на IV Международном съезде славистов с докладами о создании Общеславянского лингвистического ат­ ласа выступил польский ученый 3. Штибер «О projekcie Ogolnoslowianskiego atlasu dialektologicznego», а также советские ученые Р.И. Аванесов и С.Б. Бернштейн («Лингвистическая география и структура языка») .

Именно на этом съезде было принято решение развернуть работу над Общеславянским лингвистическим атласом. Началась разработка Во­ просника Атласа, его Программы, а позже и экспедиционная работа по сбору материала во всех славянских диалектах (на карте ОЛА их представ­ ляют 853 пункта) .

Работа над Общеславянским лингвистическим атласом продолжает­ ся уже 50 лет. Несмотря на то, что процесс создания Атласа растянулся во времени и при этом знал разные коллизии, его коллективу удалось опубли­ ковать шесть томов фонетико-грамматической серии - «Рефлексы *ё»

(Белград, 1988), «Рефлексы *$» (Москва, 1990), «Рефлексы *ё» (Warszawa, 1990), «Рефлексы *ы, ъг, ь1, ъ1» (Warszawa, 1994), «Рефлексы *ъ, *ь. Вто­ ричные гласные» (CKonje, 2003), «Рефлексы *ъ, *ь» (Загреб, 2006) и пять томов лексико-словообразовательной серии - «Животный мир» (Москва, 1988), «Животноводство» (Warszawa, 2000), «Растительный мир» (Мшск, 2000), «Профессии и общественная жизнь» (Warszawa, 2003), «Домашнее хозяйство и приготовление пищи» (Москва, 2007). И это при том, что в 80х годах публикацию Атласа пришлось «заморозить», так как в процессе 12 * работы возникли сложности экстралингвистического характера, преодолеть которые удалось практически только спустя двадцать лет (подробнее см.:

Иванов 1993: 315) .

Атлас предусматривает решение двух качественно разных задач сравнительно-исторического и синхронно-типологического изучения сла­ вянских диалектов .

Первая - традиционная область славянского языкознания - охваты­ вает такие вопросы, как «образование славянского языкового единства и последующее его диалектное членение, а в дальнейшем образование со­ временных славянских языков. Вместе с данными историческими в широ­ ком смысле, включая этнографические и археологические, ОЛА дает мате­ риал для решения вопроса о первоначальной территории, занимаемой сла­ вянами, и их последующего распространения в разных направлениях в раз­ ные географические зоны и в разные исторические эпохи, о контактах сла­ вянских языков с языками неславянских народов на весьма обширной тер­ ритории с очень разными по уровню своего развития культурами: с гер­ манцами, балтийцами, кельтами, фракийцами, иранцами, финно-уграми, тюрками, греками, романцами... Помимо проблемы реконструкции праславянского языка в его общих и диалектных чертах, ОЛА дает материал и для освещения вопросов общеславянских, т.е. более поздних процессов, охва­ тывающих в той или иной мере все славянские языки и диалекты, процес­ сов, основанных на общности предшествующей эпохи, но протекавших в разных частях Славии в значительной мере самостоятельно и приведших к разным результатам... Наконец, ОЛА дает материал для изучения истории формирования современных славянских диалектов, внутриславянских кон­ тактов - процессов более позднего времени. Карты ОЛА помогают в той или иной степени выяснить сложные языковые отношения: русскобелорусские, белорусско-украинские, русско-украинские, белорусскопольские и украинско-польские и т.д. Картографирование карпатского ре­ гиона на стыке словацких, чешских, польских, западноукраинских старых языковых отношений в этом районе. На картах Атласа детальное освеще­ ние получат и польско-чешские языковые отношения (“ляшские” говоры на территории Чехии) и отношения славянских языков Балканского полуост­ рова с неславянскими языками соседних народов» (ОЛА Вступительный выпуск 2 изд. М., 1994, 28-30) .

Другая задача атласа, также не менее важная и к тому же в значи­ тельной степени новая, - задача синхронно-типологическая, актуальная для всех уровней языка от фонетического до грамматического, включая син­ таксический. Решение этой задачи предполагает изучение славянских диа­ лектов в типологическом аспекте, с учетом выявления тех сходств и разли­ чий, которые сложились за многовековую историю их существования .

Таким образом, Общеславянский лингвистический атлас является грандиозным лингвогеографическим проектом сравнительно-истори­ ческого языкознания XX в., аналога которому славистика не знает. В нем обобщен опыт славянской и европейской лингвистической географии и впервые дана территориальная стратификация многих праславянских язы­ ковых явлений .

Картографирование языкового материала на огромном пространстве придает картам Атласа статус особо ценного источника лингвистической информации, так как чем больше территория, тем надежнее информация о специфике диалектного ландшафта Славии и вероятнее получение новых сведений. Поэтому ОЛА является уникальным источником изучения сла­ вянского диалектного ландшафта и тех языковых процессов, которые про­ текали в древности и протекают сегодня в славянских диалектах .

Работа над ОЛА со всей очевидностью показала, что реконструкция системы праславянского языка, и в частности его лексического фонда, ре­ шение вопроса о прародине славян невозможны без изучения современного славянского диалектного континуума методами лингвогеографии. В этом смысле Атлас содержит бесценную информацию об ареалах многочислен­ ных явлений как фонетико-грамматических, так и лексико­ словообразовательных, локализация которых ранее была неизвестна в сла­ вистике .

Оценивая предварительные итоги проделанной работы, следует от­ метить прежде всего то, что Атлас предоставил исследователям бога­ тейший диалектный материал, долгое время остававшийся в тени при изучении диалектной дифференциации Славии. И этот во многом новый и свежий языковой материал является главным итогом международного проекта .

Благодаря Общеславянскому лингвистическому атласу сегодня от­ крываются широкие возможности не только для изучения вопроса о перво­ начальной территории, занимаемой славянами, и их последующего рассе­ ления в разных направлениях в разные исторические эпохи. Исследование славянского диалектного континуума с учетом всех микрозон его лингвис­ тического пространства позволяет создать принципиально новую факто­ графическую базу для решения проблемы реконструкции праславянского языка в его общих и диалектных чертах. Общеславянский лингвистический атлас предоставил исследователям еще одну уникальную возможность, ранее совершенно нереальную, - рассмотреть те или иные диалекты в об­ щеславянском контексте, изучить их как составную часть славянского диа­ лектного континуума в их взаимоотношении с другими славянскими диа­ лектами .

В этой связи представляет несомненный интерес изучение русских диалектов в общеславянской перспективе, открывающей широкие воз­ можности в исследовании общности и многообразия славянского языково­ го мира. Общеславянская перспектива позволяет не только выявить языко­ вые особенности тех или иных диалектов, но и понять, какие из этих осо­ бенностей отражают и продолжают отношения исходной системы, а какие свидетельствуют о неодинаковой реализации системы связей и отношений, унаследованных из праславянской эпохи .

Так, в частности, материалы шестого тома Атласа «Домашнее хозяй­ ство и приготовление пищи» (в котором впервые представлены языковые данные из всех славянских диалектов, включая и болгарские) свидетельст­ вуют о том, что русские диалекты выделяются на общеславянском фоне тем, что в них существует больше всего отличительно характеризую­ щих их лексем, ср. vod-o-nos-ъ карта 2 ‘деревянная дуга для ношения ве­ дер на плече, коромысло’1; prost-ъ карта 3 ‘пустой, незаполненный’, vQrnък-а карта 5 ‘воронка для переливания жидкости в сосуд’ (см. карту-схему 1); kold-a карта 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска де­ рева’; кгьх-у карта 19 ‘крошки (хлеба)’; koty-in-a, korv-qt-in-a карта 22 ‘мясо коровы или вола’; prost-o-kys-a, prost-o-kvas-a карта 35 ‘сырое кислое мо­ локо’ (см. карту-схему 2); Ьё1//-ук-ъ карта 42 ‘белая часть яйца’; zblt-ys-ъ карта 43 ‘желтая часть яйца’ (см. карту-схему 3); pa-uz-ъп-а и pa-uz-in-a карта 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’ (см. карту-схему 4); бъkes-ьп-ъ карта 65 ‘вкусный’ (о еде) и др.). Причем эта ситуация характерна не только для этого тома, но и других томов Атласа лексико­ словообразовательной серии (подробнее см. Вендина 1996; Вендина 2003;

Вендина 2004) .

В отличие от всех остальных славянских диалектов, в которых отли­ чительно характеризующие лексемы имеют часто точечные ареалы, среди русских эксклюзивов встречаются такие, которые составляют принадлеж­ ность русских диалектов в целом, так как эти эксклюзивные лексемы име­ ют практически повсеместное распространение (ср., например, ареал лек­ семы gbrb-us-ьк-а карта 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ (см. карту-схему 5) или лексемы Huz-in-ъ карта 62 ‘ужин, ве­ черняя еда’ (см. карту-схему 6) .

Интересно также и то, что в большинстве своем эти эксклюзивные образования являются свидетельством диалектальности славянского язы­ кового континуума еще в праславянскую эпоху и значительно реже - ито­ гом контактов русских диалектов с неславянскими, в частности, с тюрк­ скими, угро-финскими, германскими и др. (ср., например, распространение лексемы caj-ъ на карте 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’ из тюрк, cai ( кит.); лексемы (sinkj-ov-an-ъ на карте 44 ‘кислый, квашеный (о

Примеры приводятся в морфонологической транскрипции, принятой в ОЛА .

капусте)’ от ср.-в.нем. schenken; лексемы seleg-a на карте 30 ‘пережаренные кусочки сала’ из ненец, силинлга ‘выжарки оленьего сала’ и др.) .

Соответственно разным оказывается и возраст этих эксклюзивных образований: одни из них сформировались в глубокой древности, другие сравнительно недавно. И здесь чрезвычайно важную роль играет тип ареа­ ла. Так, например, характер ареата русских эксклюзивных лексем g^rb-usьк-а карта 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ и Huz-in-ъ карта 62 ‘ужин, вечерняя еда’, отличающегося своей плотностью и «ровными» контурами, позволяет сделать вывод о том, что это поздняя местная инновация. Возникновение этих лексем относится к периоду уже самостоятельного существования русского языка, во всяком случае в «Ма­ териалах для словаря древнерусского языка» И.И. Срезневского, а также в «Словаре русского языка XI-XVII вв.» данные лексемы не фиксируются .

О позднем распространении слова в русских диалектах свидетельст­ вует и довольно плотный ареал лексемы vqrn-ък-а на карте 5 ‘воронка для переливания жидкости в сосуд с узким горлом’ (см. карту-схему 1), охва­ тывающей северно- и среднерусские говоры: первая фиксация ее относится к XVI в. (ср. следующий пример из Словаря русского языка XI-XVII вв 3:33: воронкд ‘конусовидное приспособление для переливания жидкости в сосуд с узким горлом, воронка’: Ое нарицдют'ъ днем или воронкою, Назиратель XVI в.). Примечательно, что упоминаемое в этом контексте древнее славянское слово lij-ь, lij-a в русских диалектах не сохранилось, но встре­ чается еще в словенских .

Не менее интересными оказываются и ареальные связи русских диа­ лектов с другими славянскими языками, которые говорят нередко о том, что древние трансдиалектные связи, продолжающие отношения исходной системы, до сих пор сохраняются в славянских языках .

Как свидетельствуют материалы Атласа, характер этих ареальный связей также оказывается разным .

Одни лексемы имеют общеславянский характер распространения .

Плотно покрывая всю территорию русского языка, они находят свое про­ должение в других славянских языках: в качестве примера можно привести локализацию лексем тёк-а на карте 11 ‘мука, из которой пекут хлеб’ (см .

карту-схему 7) и ob-ed-ъ на карте 59 ‘обед, еда в дневное время’, широко распространенных в восточно- и западнославянских диалектах, а также в большинстве южнославянских (см. карту-схему 8) .

Другие, несмотря на общеславянский характер распространения, ло­ кализуются лишь в части русских диалектов (ср., например, распростране­ ние лексемы vecer-j-a на карте 62 ‘ужин, вечерняя еда’, характерной в основном для западной группы южнорусских говоров (см. карту-схему 9), однако широко представленной во всех остальных славянских языках .

Следует также отметить, что среди этих лексических параллелей чаще всего встречаются такие, которые связывают русские диалекты с украинскими и белорусскими, одновременно противопоставляя их всей остальной Славии (ср., например, распространение лексем kqld-^z-ъ И koljiьс-ь на карте 1 ‘вырытая в земле яма для добывания воды, колодец’ (см .

карту-схему 10); korm-y-sl-o на карте 2 ‘деревянная дуга для ношения ведер на плече, коромысло’ (см. карту-схему 11); (stokan)-b на карте 6 ‘стакан’ (см. карту-схему 12); кгьк-ьк-у на карте 19 ‘крошки’ (хлеба) (см. картусхему 13); kyp/Z-qt-ък-ъ на карте 49 ‘кипящая или вскипевшая вода’(см. кар­ ту-схему 14); Hed-a на карте 54 ‘все, что употребляется в пищу людьми, еда’ (см. карту-схему 15) и др.). Ареал этих лексических корреспонденций, целостность общей ареальной картины на значительной части территории свидетельствует о довольно позднем характере их формирования .

Интересно, что на картах нередко наблюдается ситуация, когда ук­ раинские и белорусские диалекты выполняют роль своеобразного мос­ та, благодаря которому осуществляется связь русских говоров с другими славянскими диалектами (ср., например, распространение лексем riz-e-tb, rez-i-tb на карте 17 ‘режет’ в восточно- и южнославянских языках (см. кар­ ту-схему 16) или лексемы noz-ik-ъ на карте 20 dem ‘ножик, ножичек’ (см .

карту-схему 17) - в восточно- и западнославянских). При этом в формиро­ вании русско-инославянских лексических параллелей роль украинского и белорусского языков, судя по материалам Атласа, оказывается разной: если белорусский язык «обеспечивает» прежде всего русско-западнославянские связи (ср. русско-белорусские лексические параллели, которые очень часто находят продолжение в польских диалектах: см., например, распростране­ ние лексемы var-ъ на карте 49 ‘кипящая или вскипевшая вода’ (см. картусхему 18); или лексем nos-i-dl-a, nos-i-dl-y на карте 2 ‘деревянная дуга для ношения ведер на плече, коромысло’), то роль украинского языка более масштабная, так как, наряду с западнославянскими, он активно участвует в формировании русско-южнославянских параллелей (ср., например, русскоукраинские лексические параллели, которые находят продолжение в западно- и южнославянских диалектах на карте 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’: лексемы m^lz-iv-o, melz-iv-a (см. карту-схему 19) или только южнославянских (см., например, ситуацию на карте 31 ‘пенка’ (на молоке): распространение лексемы рёп-а в русских, украинских словен­ ских, хорватских и македонских диалектах (карта-схема 20 ) .

Среди ареальных связей русского языка особо следует выделить та­ кие, которые находят свое продолжение не только в белорусских и укра­ инских диалектах, но и в южнославянских. Лингвистическая значимость этих лексических параллелей определяется тем, что они отсутствуют в западнославянских языках, и уже это обстоятельство свидетельствует о том, что своими корнями они уходят в глубокую древность, хотя и не яв­ ляются общеславянскими (ср., например, распространение лексемы zqd-j-a на карте 9 ‘желание, потребность пить’ (см. карту-схему 21), лексемы уъkes-ьп-ъ карта 65 ‘вкусный’ (о еде) (см. карту-схему 22) .

Следует, однако, подчеркнуть, что среди лексических параллелей русских диалектов немало и таких, которые связывают их с западносла­ вянскими языками, при том что южнославянские соответствия отсут­ ствуют (ср., например, распространение лексемы doj-аг-ък-а на карте 34 ‘женщина, которая доит коров’, известной не только в русских, и шире, в восточнославянских диалектах, но и польских; лексемы baran-in-a, распро­ страненной в восточнославянских, польских и словацких диалектах (карта 24 ‘мясо барана’, см. карту-схему 23), лексемы g{lin}-j-an-b на карте 50 ‘сделанный из глины’ (см. карту-схему 24), которая зафиксирована в восточно- и западнославянских диалектах, за исключением чешских). Наличие этих параллелей, а также целостность и своеобразная «системность» их ареала, позволяет высказать предположение о позднем характере формиро­ вания этих лексических изоглосс и невольно наталкивает на мысль о суще­ ствовании в позднепраславянском западно-восточнославянского языкового континуума, в котором проходили совместные языковые процессы .

Нельзя, однако, не отметить, что на картах встречается и такая си­ туация, когда украинско-белорусское «посредничество» в этих лексических параллелях отсутствует, между тем они находят продолжение в западно- и южнославянских языках, ср., например, ареал лексемы porzd-ъп-ъ на карта 3 ‘пустой, ненаполненный’, распространенной в севернорусских (архан­ гельских и вологодских) говорах, в западной группе среднерусских (новго­ родских, псковских, тверских) говоров, а также в западно- и южнославян­ ских диалектах (см. карту-схему 25) .

Не меньший интерес представляют и так называемые эксклюзивные связи, свойственные только русскому и одному из славянских языков, когда та или иная лексема «самым причудливым образом всплывает на разных концах Славии, объединяя порой неблизкие диалекты между собой и даря нам, таким образом, фрагменты древней лингвистической географии с ее проницаемостью диалектных границ» [Трубачев, 15]. Как правило, эти соответствия имеют островные ареалы, ср., например, русско-словенские дистантные схождения на карте 27 ‘подкожный слой жира в свинине’: loj-ь (слн. п. 146 и рус. п. 761), русско-польские параллели на карте 12 ‘деревян­ ное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’: dez-ьк-а (плс. пп. 277, 289 и рус. пп. 725, 782, 832, 838) или русско-болгарские на карте 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’: pol-b-dbn-e (блг. п. 118 и рус. пп. 726, 777, 814, 825). Находясь в разных концах Славии, эти эксклюзивные аре­ альные соответствия, представленные в виде изолированных «островков», являют собой «осколки» некогда более обширного ареала .

Другие ареальные связи русского языка, так называемые сепаратные, несмотря на свой дистантный характер, имеют более обширные ареалы (ср., например, распространение лексемы kor-а на карте 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’, зафиксированной в русских (преимущественно север­ норусских - архангельских и вологодских говорах: пп. 528, 529, 530, 531, 532, 535, 536, 537, 540, 544, 546, 549, 556, 557, 567, 569, 570, 571, 591, 593), хорватских (пп. 23, 24, 25, 26, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 35, 37, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 56, 65), сербских (пп. 46, 47, 48, 49, 50, 51, 53, 57, 58, 60, 61, 66, 67, 68, 69, 71, 72, 73, 74, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 82, 88, 169)) и болгарских (пп .

121, 126, 133, 134, 136, 140, 167, 851) диалектах (см. карту-схему 26); лек­ семы koz-a на карте 31 ‘пенка’ (на молоке), зафиксированной не только в русских (пп. 532, 535, причем опять же в архангельских говорах), но и в южнославянских диалектах - хорватских (пп. 40, 148а) сербских (пп. 151, 168), македонских (п. 105), болгарских (пп. 126, 141), а также в западносла­ вянских- в чешских (пп. 188, 199, 204), словацких (пп. 208, 209, 210, 211, 212, 213, 214, 215, 216, 217, 219, 221, 223, 224) и лужицких (пп 235, 237) (см. карту-схему 27); лексемы solfi-ък-ъ на карте 65 ‘вкусный’ (о еде), рас­ пространенной, помимо русских (пп. 553, 570, 745), в сербских (пп. 61, 66, 68, 69, 79, 83, 86, 151), македонских (пп. 103, 104, 106, 107, 108, 109, ПО,

111) и болгарских (пп. 123,127, 129, 137, 138, 140, 143) диалектах .

Интересно, что эксклюзивные и сепаратные лексические параллели русского языка чаще всего встречаются в севернорусских говорах - архан­ гельских и вологодских, а также в западной группе среднерусских - новго­ родских и псковских (см. карту-схему 28) .

И здесь закономерно возникает вопрос: в чем причина, почему именно здесь возникли эти лексические параллели? Как они могут быть интерпретированы в синхронном и диахронном аспектах? Думается, что существование подобных схождений, зафиксированных в нескольких тер­ риториально дистантных диалектах, может быть не только результатом параллельного и независимого развития общего явления, но и былой гене­ тической общности языков .

Ареалогический анализ материала шестого тома Атласа «Домашнее хозяйство и приготовление пищи» позволил составить представление об общей картине русско-инославянских лексических связей .

Среди русско-южнославянских лексических параллелей больше всего схождений наблюдается со словенскими, хорватскими и сербскими диалектами, соответствия с македонскими и болгарскими диалектами вы­ глядят значительно скромнее.

В качестве иллюстраций приведем лишь не­ которые, наиболее выразительные примеры:

Рус.-слн.: карта 14 ‘подходит, растет’ (о тесте) xod-(j)-\ карта 21 ‘мя­ со свиньи’ svin-in-a (см. карту-схему 29); карта 27 ‘подкожный слой жира в свинине’ (spek)-b\ карта 31 ‘пенка’ (на молоке) рёп-а (см. карту-схему 20);

карта 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’ sb-met-an-a; карта 37 ‘густой жирный верхний слой кислого моло­ ка, сметана’ sb-met-an-a; карта 58 ‘завтрак, утренняя еда’ za-f/utr-ък-ъ, zautr-ък-ъ; карта 65 ‘вкусный’ (о еде) (ятас)-ьп-ъ;

Рус.-хрв.: карта 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’ koryt-o; карта 15 3sg praes asp p e rf ‘печет’ sb-pec-e-tb; jbzpec-e-tb; карта 22 ‘мясо коровы или вола’ {go}v-qd-in-a; карта 23 ‘мясо те­ ленка’ tel-qt-in-a; карта 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’ mqlp-iv-o (см. карту-схему 19); карта 46 3 g praes asp perf ‘в а р и т ’ sb-var-itb; карта 47 ‘кипит’ (вода) kyp-i-tb; карта 59 ‘обед, еда в дневное время’ оЪed-ъ (см. карту-схему 8);

Рус.-серб.: карта 9 ‘желание, потребность пить’ zqd-j-a (см. картусхему 21); карта 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’ пъ{к1-ь\}-а, nb{kt-bv}-y; карта 14 ‘подходит, растет’ (о тесте) Qrst-;

карта 17 ‘режет’ (хлеб) rez-e-tb (см. карту-схему 16); карта 35 ‘сырое кислое молоко’ kys-el-o mqlk-o; карта 46 3sg praes asp p e rf ‘в а р и т ’ sb-var-Нь;

карта 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’ lusk-a; карта 57 ‘проглотит’ (еду) glbt-\ карта 65 ‘вкусный’ (о еде) vb-kes-ьп-ъ (см. карту-схему 22);

Рус.-мак.: карта 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ kraj-bc-ik-ъ; карта 29 ‘топленое свиное сало’ sad-1-o; карта 35 ‘сырое кислое молоко’ kys-el-o melk-o; карта 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’ vbrx-ъ; карта 42 ‘белая часть яйца’ Ьё1//-ък-ъ; карта 43 ‘желтая часть яйца’ ibh-ък-ъ; карта 46 3sg praes asp p e rf ‘в а р и т ’ sb-var-i-tb; карта48 ‘горячий’ (о воде) gor-qt-j-ь;

Рус.-блг.: карта 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’ m{kt-bv}-a, nb{kt-bv}-y; карта 15 3sg praes asp p e rf ‘печет’ jbz-pec-e-tb', карта 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’ sb-met-an-a; карта 37 ‘густой жирный верхний слой кисло­ го молока, сметана’ sb-met-an-a; карта 42 ‘белая часть яйца’ Ьё1//-ьк-ъ; кар­ та 43 ‘желтая часть яйца’ ztdf-ък-ъ; карта 47 ‘кипит’ (вода) kyp-i-tb; карта 48 ‘горячий’ (о воде) gor-qt-j-ь; карта 57 ‘проглотит’ (еду) ght-; карта 59 ‘обед, еда в дневное время’ pol-u-dbn-e .

Картина русско-западнославянских лексических параллелей вы­ страивается более четко, так как здесь в качестве ведущих выступают связи главным образом с польским языком, хотя нельзя не отметить и довольно устойчивые корреспонденции со словацкими диалектами.

Все остальные соответствия представлены значительно слабее (особенно это относится к русско-лужицким лексическим параллелям), ср.:

Рус.-чеш.: карта 20 dem ‘ножичек’ noz-ic-ьк-ъ; noz-ik-ъ; карта 27 ‘подкожный слой жира в свинине’ sad-l-о; карта 29 ‘топленое свиное сало’ sad-l-о; карта 30 ‘пережаренные кусочки сала’ skvar-ък -у; карта 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’ mqlp-iv-o (см. карту-схему 19); карта 37 ‘густой жирный верхний слой кислого молока, сметана’ sb-met-an-a;

карта 38 Sm *syn ‘творог’; карта 40 dem ‘яичко’ //aj-ic-ък-сг, карта 42 ‘бе­ лая часть яйца’ Ьё1//-ък-ъ; карта 43 ‘желтая часть яйца’ гь1}-ък-ъ\ карта 45 ‘варит, готовит’ (обед) var-i-tb\ карта 58 ‘завтрак, утренняя еда’ яъп-ёс1-ап-ь\ Рус.-слц.: карта 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’ koryt-o; карта 21 ‘мясо свиньи’ svin-in-a (см. карту-схему 29);

карта 24 ‘мясо барана’ baran-in-a (см. карту-схему 23); карта 25 ‘мясо гуся’ ges-qt-j-in-cr, карта 29 ‘топленое свиное сало’ (кта1)-ьс-ъ; карта 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’ ser-a; melp-iv-o (см. карту-схему 19);

карта 35 ‘сырое кислое молоко’ kys^l-o тф:-о; карта 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’ sb-met-an-a, карта 37 ‘густой жирный верхний слой кислого молока, сметана’ sb-met-an-a; карта 38 Sm *syrb ‘творог’; ‘сыр’; карта 42 ‘белая часть яйца’ Ьё1//-ък-ъ; карта 43 ‘желтая часть яйца’ z^if-ък-ъ; карта 44 ‘кислый, квашеный’ (о капусте) kysь1-ъ\ карта 50 ‘сделанный из глины’ glin-j-an-ъ;

Рус.-в-луж.: карта 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’ с1ёг-а', карта 29 ‘топленое свиное сало’ (smal)-bc-ь; карта 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’ sbmet-an-a; карта 42 ‘белая часть яйца’ Ьё1//-ък-ъ; карта 45 ‘варит, готовит’ (обед) var-i-tb; карта 50 ‘сделанный из глины’ glin-j-an-ъ (см. карту-схему 24); карта 58 ‘завтрак, утренняя еда’ зъп-ёс1-ап-ь\ Рус.-н.луж.: карта 29 ‘топленое свиное сало’ (та!)-ьс-ь; карта 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’ Бёг-а', карта 36 ‘густой жир­ ный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’ sb-met-an-a; кар­ та 41а ‘скорлупа’ (яйца) skor-;

Рус.-плс.: карта 2 ‘деревянная дуга для ношения ведер на плече, ко­ ромысло’ nos-i-dl-a; карта 3 ‘пустой, ненаполненный’ pust-ъ, poird-ьп-ъ;

карта 5 ‘воронка для переливания жидкости’ Щ-ьк-а; карта 14 ‘подходит, растет’ (о тесте) Oinst-; карта 21 ‘мясо свиньи’ svin-in-a (см. карту-схему 29); карта 23 ‘мясо теленка’ tel-qt-in-a; карта 24 ‘мясо барана’ baran-in-a (см. карту-схему 23); карта 25 ‘мясо гуся’ ges-in-a; карта 27 ‘подкожный слой жира в свинине’ (ёрек)-ъ; карта 28 Sm *sadlo ‘жир’; ‘нутряной жир’;

карта 29 ‘топленое свиное сало’ (Ята1)-ьс-ь; карта 30 ‘пережаренные кусочки сала’ skvar-ък -у; карта 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’ зёг-а\ карта 34 ‘женщина, которая доит коров’ doj-аг-ък-а; карта 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’ sb-met-an-a; карта 37 ‘густой жирный верхний слой кислого молока, смета­ на’ sb-met-an-a; карта 40 dem ‘яичко’ l/aj-ьс-ьк-о; карта 50 ‘сделанный из глины’ glin-j-an-ъ; glin-j-ап-ьп- ъ; карта 42 ‘белая часть яйца’ Ьё1//-ък-ъ;

карта 43 ‘желтая часть яйца’ ztdf-ък-ъ; карта 47 ‘кипит’ (вода) kyp-i-tb; карта 49 ‘кипящая или вскипевшая вода’ var-ъ (см. карту-схему 18); карта 58 ‘завтрак, утренняя еда’ яъп-ёё-ап-ь', карта 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’ podb-vecer-ък-ъ', карта 65 ‘вкусный’ (о еде) (ятас)-ьп-ъ .

Следует, однако, сказать, что хотя лексические связи русского языка с западнославянскими диалектами (особенно с польскими) в целом преоб­ ладают, однако их практически уравновешивают южнославянские коррес­ понденции .

Что касается собственно русско-украинских и русско-белорусских лексических соответствий, то здесь картина более или менее однородная, ср., например, связи русских говоров с украинскими и белорусскими диа­ лектами: 1ёуък-а карта 5 ‘воронка для переливания жидкости в сосуд с уз­ ким горлом’; mkt-bv-bk-a карта 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’; sb-liv-ък-у карта 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’; sb-var-i-tb карта 46 3sg praes asp perf и др.

Вместе с тем нельзя не отметить, что русско-белорусские парал­ лели несколько преобладают, ср.:

Рус.-блр.: карта 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ kraj-us-bk-a\ карта 29 ‘топленое свиное сало’ sad-l-о; Иг-ъ\ карта 31 ‘пенка’ (на молоке) p(r)i-gar-vk-a; карта 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’ mold-iv-o', карта 35 ‘сырое кислое молоко’ syr-o-kvas-a\ карта 48 ‘горячий’ (о воде) zar-ък-ъ', карта 49 ‘кипящая или вскипевшая вода’ var-ъ (см. карту-схему 18); карта 51 ‘кожура, снятая со старой кар­ тошки’- se//-lux-а (см. карту-схему 30) и др.;

Рус.-укр.: карта 19 ‘крошки’ (хлеба) krbx-bt-y, карта 29 ‘топленое свиное сало’ (зтаТ)-ъс-ъ\ карта 31 ‘пенка’ (на молоке) рёп-а (см. картусхему 20); карта 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’ m%lz-iv-o (см. карту-схему 19); карта 36 ‘густой жирный верхний слой свежего от­ стоявшегося молока, сливки’ уъг$-ьк-ъ\ карта 61 ‘еда между обедом и ужи­ ном, полдник’ pol-b-dbn-b\ pol-u-dbn-ък-ъ; карта 65 ‘вкусный’ (о еде) (smac)-bn-b и др .

Список приведенных лексических параллелей является далеко не полным и не отражает всего богатства материала, содержащегося на кар­ тах. Скорее он свидетельствует о потенциальных возможностях исследова­ ния данной проблематики и о благодатности самой темы. Однако и этого материала достаточно, чтобы понять сложный, изначально диалектный ха­ рактер славянского языкового единства .

Следует отметить, что материалы Общеславянского лингвистическо­ го атласа позволяет не только выявить пространственную локализацию межъязыковых схождений, но и, что самое главное, в отличие от праславянских этимологических словарей, оценить их с ареальной точки зрения, так как география и характер ареала, его конфигурация, размер, контину­ альность многое проясняют в природе возникновения этих схождений. Бо­ лее того, нередко именно ареал может свидетельствовать об архаичности или вторичности картографируемою явления .

Так, в частности, ареальные характеристики той или иной лексемы позволяют выявить роль конвергентных процессов в формировании стати­ стической близости языков, особенно пограничных диалектов (при отсут­ ствии подобных схождений в других языках), и тем самым сделать выводы о языковых «предпочтениях» изучаемых диалектов более строгими и убе­ дительными. Так, например, русско-белорусские ареальные связи, просле­ живающиеся на карте 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’ (распростра­ нение лексемы se//-lux-a, см. карту-схему 30) и на карте 49 ‘кипящая или вскипевшая вода’ (распространение лексемы var-ъ, см. карту-схему 18), должны быть интерпретированы, по-видимому, по-разному: в первом слу­ чае - как инновация, возникшая в результате конвергенции, так как сепа­ ратные схождения образовались вследствие контактов пограничных диа­ лектов, они имеют свой центр - западнорусские говоры (о чем красноречи­ во свидетельствует сам ареал этой лексемы), из которых иррадиация шла в западном направлении. Во втором случае - как результат генетической общности близкородственных языков, поскольку корреспонденции имеет дистантные ареалы, причем не только в русских и белорусских, но и в польских диалектах .

В этой связи материалы Общеславянского лингвистического атласа открывают широкие перспективы в лингвоареальном изучении явления интерференции, в установлении интерферентных диалектных зон, в опре­ делении характера и формы влияния, поскольку равновесная или преиму­ щественная форма, однонаправленное или двунаправленное влияние име­ ют свою форму ареала в интерферентной зоне. В этом отношении Атлас содержит уникальный материал, который, можно надеяться, позволит раз­ работать методы определения направления влияния при пограничной язы­ ковой интерференции (проблема, которой до сих пор уделялось недоста­ точно внимания) .

Полученные результаты (при всей их скромности) представляется чрезвычайно важными, так как такой аспект славистики, как география праславянских лексических единиц, долгое время находился в тени. Между тем благодаря Общеславянскому лингвистическому атласу мы можем сего­ дня говорить не только о типологии ареалов, но и о той роли, которую сыг­ рал каждый славянский язык в формировании славянской языковой общно­ сти. Поэтому на современном этапе изучения славянского диалектного ландшафта следует обратить серьезное внимание на создание фактографи­ ческой базы межславянских диалектных связей, особенно сепаратных схо­ ждений, с целью их генетической и ареально-типологической интерпрета­ ции. Думается, что только в этом случае появятся объективные предпосыл­ ки для перехода от случайных констатаций отдельных лексико­ семантических схождений к их системному описанию в сравнительноисторическом аспекте .

ЛИТЕРАТУРА Аванесов Р.И. Общеславянский лингвистический атлас (1958-1978) .

Итоги и перспективы //VIII Международный съезд славистов. Славянское языкознание. Доклады советской делегации. М., 1978 .

Вендина Т.И. Общеславянский лингвистический атлас. Лексико­ словообразовательная серия, т.1 Животный мир. Ареалогический коммен­ тарий. //ОЛА. Материалы и исследования М., 1996 .

Вендина Т.И. Лексика и семантика на картах Общеславянского лин­ гвистического атласа //XIII Международный съезд славистов. Славянское языкознание. Доклады российской делегации. М., 2003 .

Вендина Т.И. Восточнославянские языки в общеславянском контек­ сте // Сб. Общеславянский лингвистический атлас. Материалы и исследо­ вания. М., 2004 .

Иванов В. В. История и современное состояние диалектов славянских языков на картах Общеславянского лингвистического атласа //XI Между­ народный съезд славистов. Славянское языкознание. Доклады российской делегации. М., 1993 .

Трубачев О. И. Опыт ЭССЯ: к 30-летию с начала публикации (1974XIII Международный съезд славистов в Любляне. Доклад пленар­ ного заседания. М., 2003 .

–  –  –

t* А /А

–  –  –

1 *

–  –  –

% •

–  –  –

Лексическая система русских говоров на территории Северо-Запада сложилась в том числе и в результате прямых этноязыковых контактов с балтами, прибалтийскими финнами, носителями пермских языков, различ­ ных саамских диалектов, других языков финно-угорской группы, более точная идентификация которых до настоящего времени является предме­ том непростых дискуссий: языка мери, муромы и т.п. Вполне определенно принято говорить о субстрате, когда этимологическая природа языковых рассматривается как неисконная, без точной идентификации языкового типа1 при отношении их к какой-л. языковой группе2 .

, Выделение различных прибалтийско-финских типов субстрата А.К .

Матвеев рассматривает как «достойный особого изучения, крайне трудный и пока практически не исследованный вопрос о различении карельских и вепсских заимствованных лексем на РС (Русском Севере) и их ареальной привязке». По его мнению, возможно членение этого материала, по двум параметрам - на заимствования, которые имеют особенности, соответст­ вующие фонетическим закономерностям ныне существующих прибалтий­ ско-финских языков, и на заимствования, обладающие фонетической спе­ цификой (Матвеев, 1995, 29) .

Нашей задачей осмысления данного языкового феномена предполо­ жительно должны быть не общие рассуждения о субстрате вообще, более применимые к общенародному стандартному языку, имеющему письмен­ ные фиксации на протяжении длительного времени, а конкретные положе­ ния, объясняющие классификацию анализируемого материала .

Изучение иноязычной лексики в русских говорах Северо-Запада на деле сводилось к исследованию слов прибалтийско-финского происхожде­ ния, однако в отношении терминологического обозначения данного мате­ риала преобладал термин «заимствованная лексика», Lehnworter. Действи­ тельно, нередко отрицалось понятие субстрата как таковое, т. е. совокуп­ ность черт языковой системы, невыводимых из внутренних законов разви­ Под языковым типом понимается данные субстратного языка-источника по многим па­ раметрам сопоставимые с живым языком. Когда речь идет о карельском или вепсском суб­ стратном типе языковых данных, зафиксированных, например, на территории Архангельской области, под этим подразумевается их типологическая схожесть, а не прямое соотнесение субстратных данных с живыми языками .

2 Однако довольно часто весьма трудно сделать вывод о принадлежности к языковой группе субстратных данных, так, например, мерянский язык относят и к прибалтийскофинским, и к родственным марийскому, и к языкам, которые занимали промежуточное поло­ жение между прибалтийско-финскими и марийским .

тия данного языка; следы побежденного языка в составе языка-победителя (Десницкая, 1956, 72). Кроме того, высказывалась идея, что «субстрат,.. .

касается прежде всего фонетики и регулярно парадигматической морфоло­ гии и..., не имеет ничего общего с лексикой как таковой» (Реформатский, 112) .

Более корректна, на наш взгляд, точка зрения Б.А. Серебренникова, который связывает различие субстрата и заимствования с принципиальной разницей в типах ареалов контактирующих языков; заимствование харак­ теризуется маргинальным контактированием, т. е. «наличием контакта двух языков, расположенных на смежных территориях. Никакого глубокого проникновения масс населения, носителей одного языка, в область распро­ странения другого языка при этом не происходит». Для субстратного влия­ ния свойственно глубокое проникновение больших масс носителей одного языка на территорию, занятую носителями другого языка, что квалифици­ руется как внутрирегиональное контактирование (Серебренников, 36) .

Однако в ряде работ по финно-угорскому субстрату рассмотрение материала идет с сугубо умозрительных позиций, причем, оно основано на данных XIX века. На наш взгляд, даже такая формулировка - финноугорский субстрат - слишком обща. Так В. Фенкер, анализируя общую си­ туацию в отношении языковых контактов, справедливо отмечает, что пер­ воначально следует ответить на ряд вопросов: Кто взаимодействовал? Где происходили контакты? Когда было взаимодействие? Как долго оно про­ должалось? Каким образом контакты происходили? На каком уровне про­ исходило какое-либо языковое взаимодействие? Т.е. предлагается выяснить следующие параметры: 1) место, 2) время, 3) продолжительность, 4) интен­ сивность контактов, при том, что их сферой будут все ярусы языка: фоне­ тика, морфология, синтаксис, лексика, топонимия (Veenker, 1992, 177-178) .

Однако, на наш взгляд, трактовка решения справедливо поставленных во­ просов грешит общностью формулировок и отсутствием реальных мате­ риалов, которые могли бы составить их эмпирическую базу. Вероятно, бес­ перспективно говорить в целом о контактах между многочисленными фин­ но-угорскими и славянскими языками («die Kontakte zwischen Vielzahl finnougrischer und slavischer Sprachen»), это все равно, что говорить о герман­ ском влиянии на славянские языки, - в отношении каждого языка это воз­ действие будет иметь свою специфику. Совершенно резонно выделяя сфе­ ру лексики в отдельное направление для изучения финно-угро-славянского взаимовлияния В. Фенкер (Veenker, 1992, 179) предлагает рассматривать ее в ключе, более подходящем для анализа данных, вошедших в язык пись­ менным, перстратным путем, выделяя лексические заимствования, кальки и иностранные слова («Bei Einfliissen im lexikalischen Bereich konnen u.a .

Lehnworter, Lehnpragungen und Fremdworter unterschieden werden»), что вряд ли подходит для лексических диалектных материалов. В. Фенкеру принадлежит единственная, уникальная в своем роде, работа по финноугорскому субстрату в русском языке, где он исследует совокупность язы­ ковых черт, которые являются следствием такого воздействия (Veenker, 1967), но, вероятно, не всегда такой общий характер исследования, касаю­ щийся всех ярусов языка, может иметь верифицированную аргументацию анализируемых параметров. Так, вряд ли правомерно рассматривать все прибалтийско-финские языки в качестве источника влияния на русский, вряд ли существует в действительности и может подтвердиться материала­ ми воздействие ливского языка (Veenker, 1992, 182)3 .

Нами выделяются следующие виды субстрата:

1) Действительный или полный субстрат; проявляющийся в различ­ ных частях территории Северо-Запада, он может соотноситься с тем или иным языковым типом, но никогда не возводится напрямую к определен­ ным лексическим данным. Причем нередко, анализируя такого рода дан­ ные, весьма сложно возвести их к определенному языковому типу. Так, например, мерянский субстрат можно трактовать как явление с финноугорскими чертами, однако весьма дискуссионен вопрос о более точной соотнесенности с прибалтийско-финским типом или с исчезнувшим язы­ ком, который был близок по своим характеристикам к марийскому (Тка­ ченко; Матвеев, 1996, 3-21; Ahlqvist). Такой вид субстрата является наибо­ лее ранним по времени его возникновения .

2) Неполный субстрат; представляет собой более позднее явление, его ареал не находится в зоне живых межъязыковых взаимодействий, но представляет таковую в прошлом. Сведения об этнической и языковой ас­ симиляция в этих зонах обычно базируются на целом комплексе данных (См.: Герд, Лебедев, 1999). Такой вид субстрата напрямую сопоставляется с материалами живых языков, хотя фиксируется вне зоны контактов, репре­ зентирует былое языковое взаимодействие и последовавшую за этим этни­ ческую и языковую ассимиляцию. Такой вид субстрата, по нашим данным, является доминирующим в русских говорах Северо-Запада .

3) Адстратный субстрат; фиксируется в контактных зонах и пред­ ставляет собой результат недавней ассимиляции; обычно он обладает большой интенсивностью и узкой локализацией .

Кроме того, исходя из возможности соотнесения неисконных лекси­ ческих данных с тем или иным языком-источником (или группой языков), следует говорить о типе языкового субстрата. На территории СевероЗапада по русским диалектным данным выделяются следующие типы суб­ страта: финно-угорский (общий тип не выделяется), включающий в себя общеприбалтийско-финский, карельский (может подразделяться на север­ 3 У автора представлена таблица, в которой приведены все финно-угорские языки, как возможные генераторы языкового влияния на русский континуум .

нокарельский, ливвиковский, людиковский), вепсский, водско-эстонский, коми, саамский (с возможностью более дробного членения), а также бал­ тийский и скандинавский (См.: Лаучюте, Tornqvist) .

При сопоставлении видов и типов субстрата намечается следующая картина. Для полного субстрата обычно невозможно привести языковые данные, которые определяли бы конкретный языковой тип таких материа­ лов. Данные неполного субстрата чаще всего можно сопоставить с обоб­ щенными характеристиками языковых типов, а для адстратного субстрата возможна даже конкретизация диалектного (неисконного) типа источника .

Тюркские по происхождению материалы, которые имеют фиксацию в русских говорах Северо-Запада, по своим ареальным характеристикам они фиксируются в различных частях региона без образования территори­ ально-сгруппированных данных, - а также ввиду невозможности опоры на какой-либо автохтонный субстратный тип исследуемого региона, тракту­ ются нами как заимствования .

Лексические материалы в зависимости от места и времени фиксации могут иметь либо субстратную, либо заимствованную природу. Так, на­ пример, слово соломя 'пролив', отмечаемое под 1391 и 1505 гг. у Срезнев­ ского, представляет собой заимствованное на древнерусской почве и адап­ тированное по полногласному типу прибалтийско-финское salma 'пролив' (Мызников, 102-104). Тогда как на территории Карелии бытует более позд­ ний и достаточно частотный вариант са'лма 'пролив' (Прионежский, Кон­ допожский, Медвежьегорский, Беломорский, Пудожский районы), что сле­ дует трактовать как единицу адстратного субстрата карельского типа, а фиксация этой же лексемы в Каргопольском районе, вне зоны живых кон­ тактов, дает возможность рассматривать ее как явление неполного субстра­ та общеприбалтийско-финского типа .

Кроме того, неисконная лексическая единица, бытующая в неавто­ хтонном ареале, априори трактуется нами как заимствование. Так, напри­ мер, лексика прибалтийско-финского происхождения, зафиксированная в русских говорах Сибири, не может рассматриваться как субстратная .

Кроме субстратной и заимствованной лексики, бытующей в русских говорах Северо-Запада, отмечаются также лексические единицы, отличаю­ щиеся по своим характеристикам от этих двух разрядов. Они имеют сле­ дующие особенности: 1) бытование в зоне этноязыковых контактов; 2) нечастотность фиксаций; 3) отсутствие ареала (нередко единственная фикса­ ция у одного информанта); 4) отсутствие базы для существования в рус­ ских говорах (эти единицы, не представляя нового денотата, являются пол­ ными синонимами к словам исконного происхождения либо к заимствова­ ниям, уже утвердившимся в русском языке). Такие единицы предлагается трактовать как адстратные проникновения (См.: Лотте) - результат живого, адстратного влияния смежных языков. Они обычно индивидуализированы и отражают специфику личностного проявления иноязычного влияния в контактной зоне, не представляя диалектные лексические особенности ка­ кого-либо диалектного континуума в целом. Адстратное проникновение всегда можно не только связать с каким-либо определенным языковым ти­ пом, но и возвести к конкретному языку или диалекту-источнику. Несмот­ ря на то, что период существования таких единиц достаточно короток, в современной региональной лексикографии они достаточно стабильно фик­ сируются, хотя их подача в словарях как обычных лексических материалов, без комментариев, на наш взгляд, не совсем корректна .

Дифференциация и идентификация типов прибалтийско-финского субстрата в севернорусских говорах - задача, которая вполне может иметь решение, хотя сопоставление данных близкородственных языков как ис­ ходного материала не всегда продуктивно. На наш взгляд, возможно выде­ ление различных типов прибалтийско-финских субстратных типов, осно­ вываясь не только на фонетических особенностях (при наличии таковых), но и еще на некоторые характеристики, свойственные субстратной апеллятивной единице, как диалектному слову .

1. Поскольку субстратная единица имеет статичный и стабильный ареал, вполне возможно выделить ареальный критерий, как один из основ­ ных, для определения типа субстрата. Причем, довольно часто ареальная стратификация субстратного слова уже сама по себе являющаяся характе­ ристикой вида субстрата, может определять и его тип. Хотя следует отме­ тить, что ареальная характеристика является базовой для этимологической характеристики единиц субстратного происхождения, для заимствованной лексики, имеющей широкую дистрибуцию, ареал не всегда может указать на место контактов. Так, например, в гдовских говорах отмечаются едини­ цы, восходящие к результатам влияния коми языка, ср. например: ча'до Триб чага', ша'ньга 'ватрушка', однако, их распространение связано с влия­ нием либо стандартного русского языка, либо с воздействием общесевер­ норусской диалектной макроструктуры .

2. Весь регион Северо-Запада вряд ли может дать материалы для дифференциации прибалтийско-финских субстратных типов. Чем дальше от ядерной территории контактов прибалтийских финнов и славян (рус­ ских) на восток, тем меньше возможностей выделения дробных прибалтий­ ско-финских типов. Наиболее благодатным регионом для проявления раз­ личных типов субстрата, обычно может быть территория, где ассимиляция нерусского населения происходила сравнительно поздно .

3. Время образования прибалтийско-финского субстрата, имеющего дифференцирующие его на различные типы фонетические особенности, обычно можно отнести к недавнему прошлому. Так, например, завершение ассимиляции карел Новгородской области происходило в последние 50 лет .

Их языковое наследие представлено автохтонной субстратной Новгород­ ской лексикой, не фиксируемой в других ареалах (хотя возможно в редких случаях дополнение территорией смежных говоров Псковской и Тверской областей): коре'нда, коря'нка 'коромысло для переноски белья' Маловишер., Окул. (ПЛГО, НОС), при кар. твер. korenda 'водонос, жердь с прице­ пом для ношения ушата с водой' (СКЛП, 113); ку'кка 'пирог из гороховой муки' (ПЛГО, НОС), при кар. твер. kukko 'закрытый пирог' (СКЯП, 120);

хо'ка 'нечистый дух1Мошен., Хвойнин. (НОС, 12, 20), при кар. hokki 'дурак, болван, простофиля' (KKS, 1, 403); ке'гря, те'гря 'черт, нечистая сила' Валд., Окулов., ке'гря 'старый мужчина, старик' Борович. (НОС, 4, 38), те'гря 'страшилище, которым пугают детей' Валд. (НОС, 11, 28), при кар .

твер. kegri 'ряженый в древний осенний праздник, связанный с завершени­ ем аграрного цикла' (СКЯП, 93), 'страшилище, которым пугают детей' (SKES, 178), кар. kekri 'старый осенний праздник, «кекри», окончание по­ лугодия в прошлом', 'человек, наряженный пугалом', 'изображение старика, помещенное в углу избы на празднование «кекри»' (KKS, 2, 119, 120);

мага'йло 'березовый сок' Чудов. (НОС), при кар. твер. mahla 'березовый сок' (СКЯП, 154); ога'вреть ‘облепить деревья снегом, льдом’ Валд., Демян. (НОС, 6, 124), при кар. hauru 'холодный туман' (KKS, 1, 189), ливв .

hawru, howru 'водяной пар' (СКЯМ, 89), люд. hauru 'иней, туман в сильный мороз', кар. твер. howru 'водяной пар' (СКЯП, 66) .

4. Для сохранности субстрата имеет большее значение не только время его образования, но и то, какой массив русских говоров послужил суперстратом при его образовании. Наиболее благоприятные условия со­ хранности субстрата наблюдаются в маргинальных диалектных ареалах .

Если субстратный ареал находится в окружение какого-либо крупного диа­ лектного континуума, вымывание субстратных единиц происходит, обычно довольно быстро .

В третьем поколении носителей апеллятивная субстрат­ ная лексика, характерная для этого ареала уже не фиксируется, сохраняется топонимия и некоторые фонетические особенности. Такая картина нами наблюдалась у ассимилированных валдайских карел. Их обрусение про­ изошло сравнительно недавно, но уже в большинстве населенных пунктов отмечается лексика, характерная в целом для русских говоров СевероЗапада, не являющаяся специфическим субстратом .

5. При отсутствии фонетической дифференциации типы субстрата выделить крайне затруднительно, однако вполне вероятно, имея ареальную характеристику субстратной единицы, связать ее с определенным этноязы­ ковым воздействием .

6. В различных регионах, где носители русских говоров контакти­ руют с финно-угорским континуумом, лексическая наполняемость резуль­ татов такого рода взаимодействий всегда имеет свои особенности. Так, на­ пример, в русских говорах Мордовии во фразеологизме фиксируется лек­ сема мордовского происхождения се’ льми 'глаза': Уста'вить се'льми 'пристально смотреть' Дубён. (Кайбичево) (СРГМ, 2002, 37). Лексему се'льми можно сопоставить с эрз. сельме 'глаз' (ЭРС, 578). Или отмечается единицы са'сик 'насекомое комар' Кочкур. (Булгаково, Горяйновка) (СРГМ, 2002, 18), се'ська 'комар' Ромодан. (Лыковщина) (СРГМ, 2002, 43), возво­ димые к мокш. seske, эрз. seske 'комар'. Но такие сходные субстратные дан­ ные отсутствуют, например, в русских говорах Северо-Запада .

Выделение типов субстрата основано на предшествующем этимоло­ гическом анализе лексики прибалтийско-финского происхождения, причем от достоверности и верификационной объективности зависит и представ­ ляемая ниже классификация субстрата .

Нами выделяются следующие прибалтийско-финские типы субстра­ та .

1. Общеприбалтийско-финский тип, со значительным ареалом рас­ пространения, территория которого всегда стремится к общей севернорус­ ской дистрибуции. В этимологическом плане для такого рода лексики не­ возможно привести тип языка-источника, который бы был единственно возможным .

2. Общекарельский тип, лексический субстрат которого в русских говорах обычно сохраняет более раннюю стадию языкового единства ка­ рел. На этом основании общекарельский тип довольно часто смыкается с общеприбалтийско-финским и вепсским типом. Однако его выделение ос­ новано и на том, что его территория распространения часто образует кор­ релирующий ареал по отношению к ареалам других прибалтийско-финских типов. Под общекарельским субстратом обычно понимаются единицы, имеющие общекарельские специфические особенности (фонетические, се­ мантические) либо лексемы карельского происхождения, параллели к ко­ торым не зафиксированы в других смежных прибалтийско-финских язы­ ках. Обычно лексические единицы такого типа имеют широкий севернорусский ареал с лакунами на территории с вепсским влиянием. Так, напри­ мер, лексема ко'ппала 'глухарка' фиксируется в карельских субстратных ареалах и отсутствует в вепсских, ср. кар. koppala и вепс, emamecoi 'глухарка'. И наоборот, слово га'бук 'ястреб' отмечается на вепсской терри­ тории и отсутствует на карельской, ср. вепс, habuk и кар. havukka 'ястреб'. В ряде случаев рассмотрение каких-л. данных как общекарельского субстрата возможно только исходя из ареала анализируемой единицы, поскольку на прибалтийско-финской почве карельский этимон имеет соответствия в дру­ гих языках, сходные по форме и семантике .

3. Дифференцированные карельские типы. Для выделения карель­ ских субстратных типов необходимо первоначально разграничить их от других прибалтийско-финских типов, а затем проводить внутрикарельское разграничение. Автор понимает некоторую ущербность сопоставления данных современных словарей прибалтийско-финских языков с субстрат­ ными русскими материалами, на чем строится спецификация карельских данных. Дифференцированные карельские типы выделяются на основании следующих параметров, сопоставляемых с современными карельскими диалектами:

1. Фонетических особенностей;

2. Сопоставления ареальных характеристик;

3. Сравнения различий в семантике .

Например, фиксация фонемы [s] в начале слова при различных рус­ ских ее рефлексах [ш], [’ш]: ше'льга 'возвышенность' (окрестности г. Севе­ родвинска), щу'па 'мотня невода' (Лодейнопольский район), вероятно, сви­ детельствует о дифференцированном карельском воздействии .

В выделяемых карельских субстратных типах доминируют данные, которые представляют материал, недавно вошедший в русские говоры и репрезентирующий диалектно-языковые различия карельского континуума .

Так, например, явно можно отнести к карельскому типу с дальнейшей его привязкой к тому или иному дифференцированному типу лексемы с консо­ нантом [ж], ср.: нижи'на 'низина' Медвежьегор. (КСРГК). При том, что в данном случае фонетическая особенность, мена [z] - [z], реализуется на материале русских говоров (см.: Turunen, 227-246; Virtaranta, 19). Исходя не только из формы, но и ареала бытования - Сегежский район - лексему у ’жбега можно возвести к кар. сев., uzva 'иней', 'очень легкий сухой снег', 'туман', при наличии вариантов usva, usva (SKES, 1555); ср. также: ливв .

udzu, udzve 'иней, изморозь', 'инистая мгла' (СКЯМ, 402), кар. твер. uzva 'иней' (СКЯП, 320), люд. udzve 'иней' .

Ливвиковский карельский тип также в основном выделяется по кри­ териям ареального анализа. Только в редких случаях, когда ливвиковский материал имеет специфику формы и семантики, отраженную в лексической системе русских говоров, можно его дифференцировать в том числе и по этим параметрам. Например, лексема ки'рза, представленная в говорах Приладожья, Посвирья, Западного Прионежья и Заонежья, может являться результатом влияния ливвиковского типа, ср. ливв. kirzi 'слой промерзлой почвы под оттаявшей землей; мерзлота' (СКЯМ, 143)4. Кроме того, можно рассматривать в качестве результатов воздействия ливвиковского типа сле­ дующие лексемы: рижи 'вал из камней', ср. ливв. rizu 'бурелом в лесу, грязь, хлам, мусор'; ро'вница 'куча камней, собранных с пашни, поля', ср .

ливв. raunivo 'куча камней'; ру'жега 'изгородь из поваленных деревьев', ср .

ливв. ruzeikko 'валежник', ру'мбега 'иней', ср. ливв. готре 'прибрежный лед';

ки'гачи 'мошкара', ср. ливв. kihi 'мошкара' .

Карельский тверской субстратный тип также выделяется по ареаль­ ным параметрам, он в основном представлен в русских говорах Новгород­

4 Хотя имеются и сходные людиковские данные .

ской, Тверской, Ярославской областей. Хотя в ряде случаев на этот тип указывает эндемическая лексика этих русских говоров, ср.: чигаля’ ха (Окуловский р-н), ср. кар. твер. cidzil’iiska 'ящерица' (СКЯП, 27) .

В настоящее время людиковский диалект рассматривается в качестве одного из диалектов карельского языка, однако А. Генетц относил его к вепсскому языку [Genetz, 1872]. Бесспорным считается тот факт, что вепс­ ский элемент принял серьезное участие в складывание людиковского диа­ лекта [Бубрих, 1947]. Поэтому дифференцирующие от других типов людиковские языковые особенности следуют совместно с вепсскими. Исходя из этого довольно часто людиковский субстратный тип фиксируется не от­ дельно, а наряду с вепсским, причем нередко бывает довольно сложно предпочесть тот или иной тип субстратного воздействия .

Так, например, в отношении наименований подсечно-огневого зем­ леделия наблюдается именно такая картина: вера'нда 'куча сучьев на под­ секе, предназначенная для сжигания' (Медвежьегор.,, Пудож., Кондопож., Прионежс., Подпорож., Онеж., Плесец., Примор.), также другие сходные варианты, сопоставляются с люд. verand 'куча хвороста в поле', вепс, verand 'костер при сжигания подсеки', входящее в гнездо вепс, viritada 'зажигать, разжигать', vir’itez 'растопка'; ра'ека, ра'ек, ра'яка, ра'йка, 'мелкий сме­ шанный, чаще лиственный лес', ра'ега 'заброшенная подсека' (Вытегор.), ср. люд. rajakko 'заброшенная подсека', при вепс, rajak 'плохой, смешанный лес на подсеке’ .

При сходстве формы и семантики людиковских и вепсских этимонов также наиболее действенным инструментом идентификации субстрата лю­ диковского типа предстает лексический ареал. Хотя, конечно, это может быть вполне корректно только для поздних субстратных данных .

4. Водско-эстонский тип как основной фиксируется в гдовских гово­ рах .

Основой для анализа этого типа субстрата послужили материалы, собранные в ходе экспедиций ПЛГО в Гдовский район Псковской области, где были обследованы следующие населенные пункты, прилегающие к Чудскому озеру: Ветвенник, Горка, Духнова Гора, Кунесть, Мда, Островцы.

Следует отметить, что гдовские диалектоносители, дифференцируют себя от носителей окружающих их псковских говоров, как по особенностям языка, так и по происхождению, обычна среди них формулировка:

- Мы поморы, а не скобари (Мда, ПЛГО). Ранее, говоря о гдовских говорах, име­ ли в виду территорию бывшего Гдовского уезда Петербургской губернии, которая была значительно больше и включала в себя территории нынешних районов: Лядского, Плюсского, Стругокрасненского Псковской области, Сланцевского, Лужского районов Ленинградской области. Поэтому в рабо­ те Трусмана «Финские элементы в Гдовском уезде СПб. губ.» (Трусман,

1884) автор оперирует данными с более обширной территории. Однако к настоящему времени эта работа устарела и не соответствует критериям научно-исследовательского анализа. По нашим данным, лексическая сис­ тема в гдовских говорах, с точки зрения ее дифференциации, может харак­ теризоваться по следующим параметрам: а) лексика широкого распростра­ нения с частотными фиксациями в диалектной зоне, выделенной по ДАРЯ;

б) лексика, инкорпорированная влиянием собственно псковских говоров; в) автохтонная гдовская лексика. Это относится как к заимствованной, так и к исконной лексике, однако анализ последней не входит в наши задачи. В отношении неисконных данных совершенно естественен тот факт, что ана­ лизируемая территория представляет собой ареал субстратного прибалтий­ ско-финского влияния. Имеются топонимы, которые свидетельствуют о дославянском населении этого района: Залахтовье, Кятицы, Мда, Чуд­ ская Рудница, Пересари (название острова - н.п. Островцы. Естественно, что при полевом обследовании не строились планы на пополнение прибал­ тийско-финского словника новыми данными, однако, удалось зафиксиро­ вать несколько слов, которые не фигурировали в источниках: нор 'ряд свя­ занных вместе сетей', ср. эст. диал. поог 'веревка' (SKES, 401), кату'га 'попона на коня', ср. эст. kate 'занавес, занавеска', 'крышка', эст. katta 'прятать, крыть, покрывать' (SKES, 171). Поскольку полевое обследование проводилось в прибрежных населенных пунктах, значительная часть лек­ сических данных относилась к тематической группе рыболовства. Поэтому и неисконные единицы отмечаются в рыболовецкой лексике: лексема сала'г отмечается в Гдовском районе, имея в качестве основного варианта сала’к с семантикой 'небольшой сиг', связанной, вероятно, с эст. salakas, ген. salaka 'молодой язь1 (Веске, 1890, 21); ср. также: сала’к, салачо'к 'мелкий сиг', при эст. siiakala 'сиг' (РЭС, 650), слово л а ’тик имеет в качест­ ве источника единицу эстонского типа, ср. эст. latikas 'лещ' (ЭРС, 249), максо' 'печень рыбы', па'йгус 'горло мережи', супе'ц 'руль в лодке', рави'на 'снасть для управления парусом', ши'рка 'деревянный поплавок'5. Некото­ рые материалы отмечаются только по лексикографическим источникам:

ви ’гма6 'буря, волнение на реке, озере' Пск., Чудск. оз., (СРНГ, 4, 273), ср .

водск. vihma, эст. vihm 'дождь', при вепс, vihm 'дождь', фин. vihma 'мелкий дождь, изморось’ (SKES, 1738). В целом, однако, следует отметить, что до­ ля лексики прибалтийско-финского происхождения в гдовских говорах в настоящее время представляет собой незначительную величину. Так, на­ пример, сельскохозяйственная лексика неисконного происхождения, часто служащая индикатором интенсивности иноязычного воздействия, имеет здесь единичные фиксации: ки'лос 'кладка из 15-ти снопов ржи1 'верхний, сноп в такой кладке'; в д. Островцы отмечается вариант кы'лос, ср. в Слов .

5 Для ряда слов этого субстратного типа довольно затруднительно привести конкретные источники .

6 Ранее данное слово не рассматривалось в этимологической литературе .

Акад.: к и ’ оса 'десять снопов ржи или овса, сложенные вместе на поле для л просушки' Гдов., Луж. Петерб.; ки'лос 'то же' Новг.; ки'лосы 'ржаные копны' Новг.; киласы 'суслоны' Ямб. Петерб. (Слов. Акад. 1909, 805), при­ чем авторы дают помету финск., не приводя этимона. В СРНГ достоверно добавляется географическая помета Иск. (СРНГ, 13, 209). Калима, опери­ руя материалами Булича: ки'лоса 'кладь хлеба из 10 снопов' в Петергоф­ ском уезде, с сомнением, из-за расхождений в фонетике, приводит в каче­ стве источника фин. kyhlas 'скирда хлеба' (Kalima, 1915, 117). На наш взгляд, данные материалы вряд ли можно возводить напрямую к какомулибо прибалтийско-финскому источнику, ср. кар. kuilas, водск. kuhila, эст .

kuhilas, kuhelas, kuhelik, kuhilik, ливв. kuhlas, ktihlas 'суслон, бабка' (SKES, 231). Но вокализм первого слога русского диалектного слова - [и], возмо­ жен только при прибалтийско-финском [у], а отсутствие субституции при­ балтийско-финского [h], обычно [h - г] или [h - х] на русской почве, объяс­ няется только наличием формы *kyilas, т.е. субстратным источником при­ балтийско-финского типа' .

В настоящее время были зафиксированы данные, непосредственно связанные с эстонским языковым влиянием: азо'вник 'арендатор' Печор .

(Моложба) Пск. (ПОС); а'зуник, а'зуничек, а'зунчик 'маленькая бутылка водки' Причудье (ОИКСЭ, 292). Если первое слово, восходящее к эст .

asunik 'поселенец, колонист', является эстонским проникновением, то по­ следующие данные уже следует рассматривать как заимствование и осво­ енное заимствование, поскольку значение 'маленькая бутылка водки' вос­ ходит к эст. разг. asunik 'бутылка водки емкостью в одну четвертую литра' (ОИКСЭ, 292) .

Ряд слов, бытующих преимущественно в гдовских говорах, пред­ ставляет собой довольно частотные автохтонные варианты, имеющие, од­ нако, соответствия в смежных говорах.

Одна из таких единиц - поро'га 'трещина во льду в непосредственной близости от берега озера' (Ветвенник, Кунесть, Островцы):

- Порога - когда зимой едешь, трещина, когда озеро замерзло, вокруг всего озера трещина в мороз расходится, в тепло сходит­ ся, и кони вваливали; переезжали порогу метров 200 от берегу, полтора километра от берегу, иногда метра 2-3 (Мда, ПЛГО). Имеются фиксации и в диалектных источниках: поро’га «трещина во льду (реки, озера), края которой то сходятся, то расходятся» Пск., Чудск. оз. (Кузнецов, 1912-1914;

СРНГ, 30, 66); V Быльная поро'га «трещина во льду, появляющаяся в од­ ном и том же месте» Пск., Чудск. оз. (Кузнецов, 1912-1914; СРНГ, 30, 66);

V Глухая поро’га «трещина, в которой не видно воды (она затянута льдом)» Пск., Чудск. оз. (Кузнецов, 1912-1914; СРНГ, 30, 66); V Полая7 7 Прибалтийско-финские данные восходят к скандинавским источникам, ср. др.-швед .

skyl, швед, skyl 'бабка, суслон1(SK.ES, 231) .

поро'га «трещина, в которой видна вода» Пск., Чудск. оз. (Кузнецов, 1912СРНГ, 30, 66). В говорах Приильменья слово поро'га отмечается в иных значениях: 'лед на озере, поднявшийся в виде бугра' Старорус, Новг .

(НОС, 8, 127); 'незамерзшее место на озере Ильмень, промоина во льду, полынья' Новг. (НОС, 8,127). В говорах Обонежья фиксируются варианты по'рега 'полынья' Вытегр., Пудож. (Куликовский), 'полынья в устье реки ранней весной' Вытегор., Пудож. [Поляков, 1871] и поре'га 'полынья' Вытегор. Волог. (СРНГ, 30, 54). Калима, имея в своем распоряжении данные Куликовского и Полякова, возводит их к кар. роге 'место во льду у берега, где в оттепель тает лед', при фин. роге 'промоина во льду' [Kalima, 187]. Ср .

также кар. роге 'талое место во льду, обычно на берегу' (KKS, 4, 399), ливв .

poreh 'шуга, мелкий рыхлый лед в полынье весной’ (СКЯМ, 279), роге 'талое место во льду недалеко от берега', люд. роге, pori, poret 'проталина, которая появляется во льду весной, где начинает таять лед', эст. pori 'трещина, щель, получившаяся в результате тряски' (SKES, 603). На наш взгляд, следует разводить варианты по’ ега в Обонежье и поро'га, отме­ р чаемый в гдовских и приильменских говорах; если первый следует рас­ сматривать на карельско-вепсской почве, то второй, вероятно, представляет собой результат субстратного влияния эстонско-водского типа .

В некоторых случаях бытование отдельных слов в гдовских и смеж­ ных говорах прослеживается по источникам на протяжении нескольких веков: арбуй 'колдун, языческий жрец' Печор. Пск., 1840 (СРНГ); арбуй 'колдун' Гдов. (Ивановщина) (ПОС). 'Бранное слово' - Перемазался как арбуй. Гдов. (Афаносово) Пск., ПОС. Слово известно с 1534 г. (Грамота Новгородского Архиепископа Макария в Водскую пятину), фиксируется также под 1548 г. (Грамота Новгородского Архиепископа Феодора в Воцкую пятину: И призываютъ деи на тЫ свои скверные молбища отступ­ иш ь арбуевъ Чюдцкихъ (Срезневский, Доп., 6). Калима с сомнением, но возводит лексему к водск. фин. arpoja 'прорицатель, предсказатель' [Kalima, 79]. Фасмер, соглашаясь с версией Калимы, отмечает меньшую вероятность заимствования из мар. arbui 'жрец, колдун'. Авторы SKES да­ ют общую прибалтийско-финскую этимологию для русского слова, а мате­ риал мар. arbuj относит к русскому влиянию (SKES, 1, 24, 25). Ср. также удм. urves, urbet’s ’ 'дух, вызывающий болезнь', 'обряд жертвоприношения, изгоняющий этот дух', венг. orvos 'врач', венг. диал. urus 'колдун, волшебник' (SKES, 25). Ср. также тюрк, арба 'колдовать, предсказывать, заговаривать', 'давать советы, советовать', 'бранить, выразить неудовольст­ вие на кого-л., прорицать', 'уговорить, льстить, обмануть', 'рассказывать сказки', арбау 'хитрый ответ, колдовство', арбаугы 'колдун' (Радлов, 1893, 1, 335, 336) .

Следует отметить, что водско-эстонский тип представляет в русских говорах рефлексы более раннего влияния, нежели современные материалы языков, по имени которых он назван .

5. Вепсский тип, под которым понимается та часть лексики прибал­ тийско-финского происхождения, которые этимологически возводится к вепсским источникам. Под вепсским собственно субстратным типом нами понимается субстратный тип, который выделяется на основании формы и семантики, возводимых по данным фонетических соответствий к вепсским реконструированным образцам. Так, например, исходя из ареала, формы и семантики русских диалектных слов, вероятно, можно возвести к вепсским реконструируемым единицам следующие лексемы: ни'дега 'завязка на косу' к вепс. *nideh, ня'рега 'завязка на косу', к вепс. *nareh, при ливв. ndreh 'молодая сосна', вероятно, вепсского происхождения; лу'дега, к вепс .

*!udeh .

Таким образом, проблема выделения лексического субстрата в большинстве случаев может решаться только на основе комплексного сопоставительного анализа 1 русских и прибалтийско-финских данных, включающего в себя следующие парамет­ ры: анализ формы слова; сопоставление семантики; сопоставление ареальной дистри- ’ буции русского диалектного слова и соответствующего прибалтийско-финского этнического ареала; выявление или верификация этимона; сопоставление фонетически сходных данных. (

ЛИТЕРАТУРА

Бубрих Д.В. Происхождение карельского народа. Петрозаводск, 1947 .

Востриков О.В. Финно-угорский субстрат в русском языке. Сверд- ' ловск, 1990 .

Кузнецов И.Д. Рыбопромышленный словарь Псковского водоема. По 1 материалам, собранным участниками Псковской промыслово-научной экс­ педиции 1912-1913 года. ПГр., 1915 .

Лотте Д.С. Вопросы заимствования и упорядочения иноязычных терминов и терминоэлементов. М., 1982 .

Матвеев А.К. Апеллятивные заимствования и стратификация суб-, стратных топонимов // Вопросы языкознания, 1995. № 2. С. 29-42 .

Матвеев А.К. Субстратная топонимия Русского Севера и мерянская ' проблема// ВЯ, 1996, № 1. С. 3-23 .

Мызников С.А. Лексика прибалтийско-финского происхождения в древнерусском языке (по материалам И.И. Срезневского) и ее судьба в рус­ ских народных говорах /У И. И.

Срезневский и современная славистика:

наука и образование. Рязань, 2002. С. 102-104 .

Поляков И.С. Список названий трав, животных, а также некоторых других особенных слов, употребленных в Выгегорском и Пудожском уезде // Зап. РГО по Отд. Этнограф., 1873. Т. 3. С. 508-511 .

Реформатский А.А. Выступление на дискуссии по теории субстрата // Институт языкознания. Доклады и сообщения, IX. М., 1956. С. 110-117 .

Серебренников Б.А. Проблема субстрата // Институт языкознания .

Доклады и сообщения, IX. М., 1956. С. 33-56 .

Ткаченко О.Б. Мерянский язык. Киев, 1985 .

Ahlqvist А. Субстратная лексика финно-угорского происхождения в говорах Ярославско-Костромского Поволжья // Studia slavica Finlandensia .

Т. XV. Helsinki, 1998. S. 5-39 .

Genetz A. Vepsan pohjoiset etujoukot// Kieletar, 1872. Vih. 4. S. 3-32;

1873. Vih. 5. S. 3-26 .

Kalima J. Die ostseefinnischen Lehnworter im Russischen. Helsingfors, 1915 .

Thornqvist Clara. Studien uber die nordischen Lehnworter im Russischen // Труды по славянской филологии. Изд. Русским институтом при Сток­ гольмском университете. Т. 2. Uppsala, Stocrholm, 1948 .

Turunen A. Lyydilaismurteiden aannehistoria. 1. Konsonantit // MSFOu, LXXXIX. Helsinki, 1946 .

Veenker W. Die Frage des fmnougrischen Substrate in der russischen Sprache. Bloomington, 1967. 329 S .

Veenker W. Finnougrisch-slavische Wechselbeziehungen // Finnischugrische Sprachen zwischen dem germanischen und dem slavischen Sprachraum .

Amsterdam-Atlanta, 1992. S. 175-196 .

Virtaranta P. Die Dialekte des Karelischen /7СФУ, 1972. VIII, № 1. S. 7СОКРАЩЕНИЯ Герд, Лебедев, 1999 - Основания регионалистики. Формирование и эволюция историко-культурных зон. Под ред. А.С. Герда, Г.С. Лебедева .

Издательство СПб. университета, 1999 .

Куликовский - Куликовский Г. И. Словарь областного олонецкого наречия его бытовом и этнографическом применении. СПб., 1898 .

Лаучюте, 1982 -Лаучюте Ю.А. Словарь балтизмов в русском языке .

Л.,1982 .

ОИКСЭ - Очерки по истории и культуре староверов Эстонии. Тарту,

2004.318 С .

ПЛГО - Полевое лингвогеографическое обследование автора .

Радлов, 1893 - Радлов В.В. Опыт словаря тюркских наречий. Т. I-IV .

СПб., 1893-1911 .

СРГМ - Словарь русских говоров на территории Республики Мор­ довия. Тт. 1-7. Саранск: Издательство Мордовского университета, 1978KKS -Karjaian kielen sanakirja. О. 1- 6 //LSFU, XVI, 1-6. Helsinki, 1968-2005 .

–  –  –

ДИАЛЕКТНАЯ ЯЗЫКОВАЯ КАРТИНА МИРА И ОСОБЕННОСТИ

ЕЁ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ В ЧАСТНЫХ ДИАЛЕКТНЫХ СИСТЕМАХ

(на материале русских говоров Урала) В лингвистических исследованиях языковая картина мира (ЯКМ) рассматривается как субъективный образ объективного мира, как способ репрезентации концептуальной картины мира в языке. Концептуальная картина мира - схема восприятия действительности, совокупность знаний человека о мире, вербализованных в языке. Картина мира не зеркальное отображение окружающего мира, а некоторая его интерпретация, акт миро­ восприятия .

Языковая картина мира (ЯКМ) - неоднородное явление: существуют разные системы, входящие в общую ЯКМ того или иного языка: профес­ сиональная ЯКМ, молодёжная ЯКМ, детская ЯКМ, диалектная ЯКМ и дру­ гие. Настоящая статья посвящена диалектной языковой картине мира (ДЯКМ), которая входит в общую национальную картину мира и имеет не только общие с последней черты, но и особенные, проявляющиеся прежде всего в характере восприятия окружающего мира диалектным сообществом и в особенностях языковой репрезентации этого мира. Таким образом, ДЯКМ - “один из вариантов национального образа мира, отражённый в совокупности территориально-социальных коммуникативных средств и в системе ценностных ориентаций” [Белякова]. ДЯКМ одна из самых значи­ мых для любого этноса, так как в ней сохраняются традиционные, во мно­ гом уникальные черты его мировидения, определившие существенные при­ знаки национальной культуры .

Одной из особенностей ДЯКМ является её неоднородность на раз­ личной территории функционирования русского языка. Поэтому можно говорить о частных диалектных системах в структуре всей ДЯКМ. В этом отношении правильным, как нам кажется, вывод О,А. Радченко и Н.А. За­ кутанной о том, что при всём несомненном сходстве русских говоров, каж­ дый диалект представляет собой уникальный путь освоения действитель­ ности .

ДЯКМ - это схема восприятия действительности, сложившаяся на протяжении многих веков существования социума, ограниченного определенной территорией и природными, экономическими, хозяйственными ус­ ловиями жизни, которые определили особенности его ментальности, его мировосприятия окружающего пространства, что связано в большей части с характером заселения региона, взаимодействием переселенцев с абори­ генным населением, с особенностями окружающей среды обитания. Осо­ бенности менталитета диалектного социума отражены прежде всего в диа­ лектной лексике. В настоящей статье они будут рассмотрены на материале диалектной лексики Уральского региона. Например, слово селя’нка в го­ ворах Урала обозначает кушанье, которое готовят селяне (принцип номи­ нации - “кто готовит”), но характер реализации этого принципа на кон­ кретной территории зависит от традиций, особенностей быта, образа жизни конкретного диалектного социума: на одной уральской территории это слово обозначает овощную жидкую похлёбку (Байкаловский, Туринский, Тугулымский районы Свердловской области), на другой территории оно номинирует овощную запеканку (Каменский, Красноуфимский, Петрокаменский, Талицкий районы той же области), на третьей территории селян­ ка - ‘сладкая ватрушка’ (Сухоложский, Таборинский, Асбестовский рай­ оны Свердловской области) и т.д .

Таким образом, ДЯКМ —одна из форм территориальной реализации общенациональной русской ЯКМ, заключающейся в традиционно­ народном восприятии окружающего мира и имеющей особенности частных диалектных систем (НДС), включающих региональные черты, обусловлен­ ные как языковыми, так и внеязыковыми факторами. Диалектное сообще­ ство обслуживается говором (ЧДС), носители которого являются террито­ риально ограниченным социумом, воспитанным в рамках определённой сельской культуры .

ДЯКМ Урала формировалась под влиянием многих факторов, в ча­ стности более позднего образования уральской языковой среды. До прихо­ да русских и других переселенцев на Урале жили аборигены: татары, баш­ киры, манси, ханты, ненцы и другие народы. Активное заселение ураль­ ской территории началось со 2-ой половины XVI века и продолжалось вплоть до начала XX века. В разные периоды русские переселенцы были носителями различных русских говоров Европейской части России: север­ норусских, южнорусских, среднерусских; новосёлы приносили на Урал и особенности своей культуры, своего мировосприятия, мироощущения .

Русские люди - переселенцы разных территорий Европейской части страны передавали друг другу особенности своих говоров, своих традиций, обычаев, сельской культуры, в рамках которой формировалось их миро­ восприятие, мироощущение, что имело большое значение для дальнейшего развития языковой среды на Урале как средства репрезентации культурных и лингвокультурных концептов в языке, с одной стороны, а с другой, изу­ чение языковых репрезентаций в говорах Урала даёт возможность увидеть общие особенности, характеризующие ДЯКМ, и отличные, сформировав­ шиеся под влиянием таких факторов, как оторванность уральских говоров от материнских, своеобразие культурно-исторического и общественно­ хозяйственного развития, связанного со спецификой заселения Урала рус­ скими, с особенностями природных, климатических условий, различиями в укладе жизни, культуре и т. д. Всё сказанное обусловило неоднородность ДЯКМ на уральской территории .

Укажем общие черты менталитета, который рассматривается как мировосприятие в категориях и формах родного языка, сформировавшееся в условиях определённой сельской культуры, диалектных сообществ и диа­ лектных личностей, живущих на разной территории функционирования русского языка, с точки зрения характера вербализации в диалектах Урала концептов окружающего пространства .

Во-первых, в условиях сельской культуры диалектоносители при номинации тех или других концептов репрезентируют, как правило, те при­ знаки концепта, которые имеют практическую (ценностную) значимость для человека в его жизни, в практической деятельности. Например, слово т я’пка в уральских говорах отсутствует, для названия реалии существуют слова пропопо’льник на одной территории, оку’чник на другой. При номи­ нации концепта диалектное сообщество выделило такой признак концепта, как “результат действия предмета, названного словами” (не должно быть сорняков, чтобы полезное растение росло, и его для этой цели нужно про­ полоть, окучить - пропольник, окучник). Другими словами, мотивировоч­ ный признак актуализирует значимость концепта в реальной сельской жиз­ ни. Сравним с общенародным словом тяпка (мотивировочный признак связан с характером действия). Или: растение чистотел в уральских гово­ рах номинируется словом борода’вка (с точки зрения диалектного сообще­ ства, растение служит для удаления бородавок). В основе названия ржка ‘деревянное закрепление в стене, служащее для поддержания че­ де’ го-либо’ также лежит назначение реалии. Слово поко’сница обозначает одежду для покоса, слово молока’нка женщину, перевозящую молоко и т.д., и т.п. Подобный языковой материал несёт ценностную информацию, которая заключается в том, что диалектное сообщество выделяет, опреде­ ляет, оценивает в концептах с точки зрения своего восприятия окружающе­ го мира, каковы его ориентиры в этом мире .

В говоре д. Приданниково Красноуфимского района слово ей ’сель называет вешалку у одежды (в номинации акцентируется назначение реа­ лии). И таких слов очень много во всех русских говорах, в том числе и уральских: т епля’к ‘зимняя одежда’, теплогре'йка ‘тёплая кофта без ру­ кавов’ и т.д .

Во-вторых, для диалектного социума характерно образное воспри­ ятие окружающего пространства. В процессе номинации широко использовались и используются метафорические модели для постижения, представ­ ления и оценки действительности. Слова с образным значением, с позиций когнитивной лингвистики, - это вторые наименования того или иного кон­ цепта, поэтому в этом случае можно говорить о художественном отраже­ нии действительности через значимые для социума образы, которые рож­ даются у диалектного сообщества в результате его воспитания в условиях конкретной сельской культуры. Метафоры играют большую роль в процес­ се концептуализации, показывая, как новые значения познаются через из­ вестные, поэтому их можно определить как ключ к пониманию форм ре­ презентации знаний. В когнитивных исследованиях метафора рассматрива­ ется как способ восприятия мира, познания и мышления о мире, как основа мыслительного процесса, способ познания и структурирования мира, сред­ ство воздействия на сознание и эмоциональный мир адресата .

В диалектном социуме используются разные типы метафорических моделей, но наиболее частотными являются следующие: антропоморфная (в её основе лежит окружающий человека мир вещей и предметов), зоо­ морфная (в её основе концепты животного мира), фитоморфная (в её осно­ ве концепты растительного мира). Например, в говорах Урала вертлявого человека называют словом ж и’гало (ср. прямое значение этого слова палка для ворошения углей’)- В данном случае использована бытийная метафора, которую мы рассматриваем как разновидность антропоморфной метафоры. Слово корча’га используется для наименования большеголового человека (ср. с прямым значением слова ‘большой глиняный сосуд, иногда с отверстием для стока, для приготовления кваса, пива и т. д.’). Детскую игру ручеёк в одних уральских говорах называют словом едо’вушка (ис­ пользуется антропоморфная модель: у диалектоносителей игрок, являю­ щийся ведущим и не имеющий пары, назван этим словом через образ жен­ щины, лишившейся своего супруга и оставшейся одной), в других - лебе’дчина (название создано по зооморфной модели: у диалектоносителей другой территории ведущий игрок ассоциируется с птицей, ищущей себе пару). Словом быстри'на в уральских говорах называют проворную в движениях, быструю в ходьбе женщину (она шагом не ходит, всё рысью) .

В данном случае номинирование лица по характерному для него признаку осуществлено на основе фитоморфной модели. Зооморфная модель номи­ нации дала в диалектах нашего региона слова и словосочетания типа: вор о ’ний ко'рень (‘дикорастущая съедобная трава’), воро’ньи я ’йца (‘грибыдождевики’), медве’жья ду’дка (‘растение дягель’), орёл (‘комнатное рас­ тение из семейства бегониевых’) и т.д .

Фитоморфная и зооморфная модели свидетельствуют о том, что диалектный социум воспринимает себя в единстве с природой, а это опре­ деляет и характер лексики для номинации .

Для диалектного сообщества характерно наглядно-образное пред­ ставление окружающего мира и его частей. Поэтому вещное восприятие концептов в диалектном социуме более ярко проявляется, чем в других формах национального языка, например, в литературном языке .

В уральском диалектном сообществе преобладают сравнения с предметами быта, домашнего обихода, с предметами, сопровождающими человека в повседневной жизни, так как мир представляется диалектному сообществу более вещным, материальным и обладающим большим единст­ вом, чем носителям, например, литературного языка. Поэтому бытийная метафорическая модель наиболее характерна для ДЯКМ. Например, в го­ ворах Урала головастиков называют словом поварёнка, детскую игру в ножички коромы’слом, небольшой остров на реке ковра’гой, печеньехворост ку’дри, ватрушку с загнутыми краями и начинкой из картофеля, моркови и т.п. кали’ткой и т.д .

В-третьих, для диалектного сообщества характерна конкретность восприятия концептов окружающего мира, связанная преимущественно с конкретностью образного мышления диалектоносителей, что психологи связывают с абсолютно доминирующей активностью правополушарного, эмпирического типа мыслительной деятельности носителей диалекта, с их чувственным, эмоциональным восприятием мира. Например, каждый ка­ мень из большого количества камней в водоёмах Урала имеет своё назва­ ние, которое дано диалектным сообществом по какой-либо особой примете камня: Печка, Столбы, Коврижка, Ти’тькина гора и т.д. Крапиву назы­ вают словом жгу’чка, манжету на рукаве обтя’жкой и т.п .

Наряду с общими чертами мировосприятия окружающего мира диа­ лектным социумом существуют и различия, обусловленные целым ком­ плексом факторов, влияющих на характер видения окружающего мира со­ циумом определённой территории, что и обуславливает региональные осо­ бенности способов языковой концептуализации и категоризации объектив­ ной действительности. Рассмотрим некоторые из них .

Как отмечалось выше, образность - отличительная черта мировидения диалектного сообщества любого региона, с этой целью используются разные типы метафорических моделей: антропоморфная, в том числе бы­ тийная, фитоморфная, зооморфная и другие, но выбор метафорических моделей и конкретный характер реализации этих моделей в ЧДС неодина­ ковы, что обуславливает региональные особенности категоризации объек­ тивной действительности. Например, односкатную крышу в зайковском говоре уральского региона называют словом однокры’лок (в основе наиме­ нования лежит образ одного крыла птицы —зооморфная модель). В Крас­ нотуринском районе Свердловской области эта же реалия номинируется словом односторо ’нка (в основе лежит образ одной стороны - пространст­ венная модель). Или: признак “предусмотрительный” в Нижнетавдинском районе Свердловской области именуется словом оду’мчивый (в основе но­ минации типовая ситуация “подумает, прежде чем что-то сделает”). В Камышловском, Сухоложском районах тот же признак передаёт слово огл я ’дистый (в его основе лежит другая типовая ситуация “оглянется, преж­ де чем сделает”). Одна и та же игра ручеёк в одних ЧДС передается словом вдовушка (см. выше), в других - словосочетанием золотые воротца: здесь у диалектного сообщества другие ассоциативные связи: каждая пара игро­ ков со сцепленными и поднятыми вверх руками соотносится с образом во­ рот, через которые проходит ведущий). В том и другом случае конкретный характер реализации антропоморфной модели в разных уральских ЧДС неодинаков, что объясняет особенности вербализации концепта. Обычную английскую булавку в одних уральских ЧДС называют словом ско’лка, в других словом схва’тка: у одного социума использовался образ действия скалывания двух концов булавки, и он стал мотиватором номинации пред­ мета, у другого образ схватывания двух частей реалии послужил мотивато­ ром названия того же концепта .

В процессе номинации в ЧДС использовались разные типы метафо­ рических моделей (см., например, рассмотренные выше слова вдо’вушка, лебе’дчина, золоты’е воро'тца). Различна по ЧДС уральской территории и степень их продуктивности. Как отмечалось выше, наиболее продуктив­ ной является бытийная метафорическая модель, в основе которой лежат ассоциативные связи уральского социу'ма с реалиями его быта. Например, словом засрё’бок называют ребёнка, родившегося последним (ср. с прямым значением слова: ‘остатки теста в квашне’). Но характер реализации этой модели неодинаков по ЧДС, так как ассоциативные связи у носителей раз­ ных ЧДС различные, поэтому используются не одни и те же образы. На­ пример, созвездие Большой медведицы одно диалектное сообщество назы­ вает словом ковш, другое - словом коромы’сло .

При вербализации одного и того же концепта носители разных ЧДС выбирают не всегда одни и те же признаки денотата, что порождает раз­ личную внутреннюю форму слов, называющих один и тот же концепт. На­ пример, пристрой к избе или хозяйственным постройкам, служащий для жилья или зимнего содержания скота и птицы в одних уральских ЧДС но­ минируется словом приты’к (образ, положенный в основу номинации, способ присоединения сооружения), в других ЧДС —присте’н (мотивато­ ром названия является место нахождения пристройки). При вербализации одного и того же концепта диалектные сообщества или диалектные лично­ сти выбирают или разные метафорические модели, или разные образы, ис­ пользуемые в пределах одной и той же модели. Например, в Режевском районе Свердловской области детская игра в ножички называется словом зуба’ рики (от слова зубарь, образованного от слова зуб: по сходству острия ножа и острия зуба, с помощью суффикса -ик, вносящего эмоциональный оттенок). В данном случае наблюдается структурно-семантическая мотива-, ция. В Белоярском районе Свердловской области та же игра называется словом коромы’сло (ассоциация траектории полёта ножа с изогнутой фор- мой коромысла, семантическая мотивация наименования). В Тугулымском районе той же области названная игра именуется словом землере’з (у слова i так же, как у слова зубарики, структурно-семантическая мотивация, но у диалектоносителей иная ассоциация: в основе названия лежит тот момент, I когда нож касается земли и как бы разрезает её) .

Нередко выбор неодинаковых мотивационных признаков для номи- ' нации в ЧДС связан с особенностями обозначаемого на разной территории .

Например, знакомство жениха и его родственников с невестой в уральских ЧДС имеет разные наименования: пучегла’зник (см. пучить глаза, то есть очень внимательно рассматривать из любопытства), гляде’лки (см. глядеть

- ‘разглядывать’), смотри'ны (см. смотреть - ‘направлять взгляд на кого- ( либо ‘) .

Характер репрезентации концептов окружающей диалектное сооб-, щество концептосферы связан с особенностями образа жизни диалектного социума, его обычаями, традициями. Например, типовая ситуация “рабо- .

тать без отдыха” вербализуется неодинаково в разных ЧДС уральской тер­ ритории: без отхо’да (‘не отходя от места работы’- Красноуфимский рай- он), без переды’ху (‘не имея возможности передохнуть’ - Ирбитский рай­ он), беспереме’жку (‘не перемежая работу и отдых’ - Новоуральский рай- 1 он) .

В наших работах неоднократно отмечалось, что вариантность лекси- ' ческих единиц широко представлена в говорах на Урале. Одной из основ­ ных причин вариантности во вторичных говорах является разнодиалектный ‘ и разноязычный состав населения уральской территории, связанный с ис­ торией заселения Урала. Например, игра в прятки в разных ЧДС Урала ре­ презентируется неодинаково: пря’танки, опря’танки (мотиватором этих, слов является глагол прятать), засту’калки (в основе лежит типовая ситуа­ ция - результат действия ведущего), има’лки (та же типовая ситуация, но, она вербализуется с помощью другого действия: имать - ‘поймать’); окар ю ’калка (слово, по-видимому, образовалось на территории Урала) .

Одним из источников территориального варьирования лексики в ЧДС является также использование диалектоносителями единиц русской языковой системы и системы языка коренного населения. Например, в го­ воре д. Поползуха Артинского района Свердловской области для названия ' леса по берегам рек, озёр употребляют татарское слово арёма (тат. арома ‘мелкий и очень частый кустарник’). В других ЧДС для обозначения ука­ занной реалии употребляется русское слово бережи’на (мотиватором зна­ чения слова является место произрастания), в третьих ЧДС концепт назы- I вается также русским словом т а’льник (от слова талый, мотиватор значе- ( ния слова - место, где раньше всех начинает таять снег). В том же артинском говоре употребляется заимствованное слово из татарского языка урёма для номинации дремучего леса, в других ЧДС концепт называется русI скими словами: глушь, глухота’, трещо’ба. Есть и другие примеры, гово­ рящие о взаимодействии русских диалектных сообществ и аборигенов I края. Например, в названиях построек есть заимствования из языков корен­ ного населения, это реалии, заимствованные русскими переселенцами из быта аборигенов: тюрк, чува’л, урынды’к ‘печи и дымоходы, характерные для построек тюркского края’; финно-угорские слова шуме’х, шамъя’, чам ья’, щамья’, чемья’ обозначают ‘охотничий амбар на столбах для хране­ ния добычи и кедровых шишек’, характерный для культур местных финноугорских народностей .

Ещё одной причиной наличия в ДЯКМ частных различий является неодинаковый выбор диалектным сообществом и диалектными личностями общенародных словообразовательных моделей для репрезентации в говоре одних и тех же концептов окружающей концептосферы. Поэтому, напри­ мер, человека, арендующего что-либо (обычно помещение или землю) в одних уральских говорах называют словом арендо’вщик, в других арен­ дами ель, в третьих аречда’тор .

Таким образом, рассмотренный материал даёт основание считать, что ДЯКМ имеет как общие черты, присущие всем ЧДС или их большинст­ ву, так и отличные. Дальнейшее изучение их с помощью лингвогеографи­ ческого описания на большой территории функционирования русского языка даст возможность глубже и многостороннее изучить особенности ДЯКМ и её репрезентации в конкретных ЧДС, чему будет способствовать Лексический атлас русских народных говоров, создаваемый в ИЛИ РАН, что углубит наши представления в целом о ДЯКМ .

ЛИТЕРАТУРА

Белякова С.М. Образ времени в диалектной языковой картине мира:

Тюмень, 2005 Демидова К.И. Диалектная языковая картина мира и аспекты её изучени. Уральский гос. пед. ун-т, 2007 Радченко О.А., Закуткина Н.А. Диалектная картина мира как идиоэтнический феномен // ВЯ, 2004, N4

–  –  –

ЛЕКСИЧЕСКАЯ КАРТА «ЧЕРДАК»: КОММЕНТАРИЙ1

Следует признать, что кубанские говоры практически не подверга­ лись ареальному изучению: проект «Лингвистического атласа Кубанского округа», задуманный в конце 1920-х гг. В.Ф. Чистяковым [Чистяков], так и не был реализован. В пробном выпуске Лексического атласа русских на­ родных говоров (ЛАРНГ) лексические единицы, бытующие на Кубани, представлены фрагментарно либо совсем не представлены. Анализ карт ЛАРНГ показал, что среди них нет ни одной, на которой диалектный мате­ риал был бы зафиксирован по всем 38 районам края. Наиболее разработан­ ными в пробном Атласе являются Калининский район (21 карта) и Ленин­ градский район (20 карт). «Белыми пятнами» остаются Щербиновский, Староминский, Кущевский, Белоглинский, Тихорецкий, Новопокровский, Анапский, Новокубанский, Курганинский, Успенский, Апшеронский, Лабинский, Туапсинский районы. Между тем нельзя не согласиться с мнени­ ем ведущих отечественных диалектологов, которые убеждены в том, что ЛАРНГ должен обобщать данные региональных лексических атласов. В этой связи предпринятая попытка картографирования отдельных кубанских диалектизмов является пробным шагом на пути к созданию «Лексического атласа говоров Кубани» .

Предметом нашего исследования является диалектная лексика гово­ ра станицы Архангельской Тихорецкого района. Наиболее полный и адек­ ватный лингвогеографический анализ диалектного материала возможен лишь при рассмотрении микросистемы лексики говора одного населенного пункта в макросистеме кубанского диалекта в целом .

Источниками картографирования послужили единицы, собранные автором статьи, коренным жителем станицы Архангельской, методом язы­ кового существования. Сведения по другим населенным пунктам извлека­ лись из следующих лексикографических источников: «Русский говор Ку­ бани» (РГК) Е.П. Шейниной и Е.Ф. Тарасенковой, «Кубанские говоры: Ма­ териалы к словарю» О.Г. Борисовой [РГК; Борисова]. Использовались так­ же результаты экспедиционных обследований населенных пунктов - летнинх диалектологических практик студентов филологического факультета КубГУ: в ст-цы Ахтанизовскую (2005 г.), Старотитаровскую (2006, 2007 гг.) Темрюкского района; Марьянскую Красноармейского района (2007 г.), Нововеличковскую Динского района (2006 г.), Архангельскую Тихорецкого района (2007 г.). Основной корпус единиц был собран в ре­ зультате анкетирования. К распространению анкеты-вопросника были при

<

1 Статья публикуется при поддержке гранта РГНФ № 07-04-38405 а/Ю .

влечены, кроме родственников, знакомых, студентов-филологов, учащиеся экономического факультета Кубанского госуниверситета, а также студенты Кубанского государственного аграрного университета и Кубанского госу­ дарственного технологического университета. Помимо работы с вопросни­ ком, проводилось массовое анкетирование: анкета была разослана по элек­ тронной почте в школы станиц и хуторов Краснодарского края с целью привлечения учителей и учащихся к сбору диалектного материала .

Важной составной частью каждой карты является комментарий к ней. Нами избрана свободная структура комментария в силу различной информативности картографируемых диалектных лексем. Обязательными компонентами являются этимологический анализ единиц, определение ти­ пов диалектизмов, характеристика лексико-семантических и фонетических процессов, распространение картографируемых лексем в других русских говорах, по данным Словаря русских народных говоров (СРНГ), Большого толкового словаря донского казачества (БТСДК), иллюстративные приме­ ры, лингвогеографический анализ - определение ареалов распространения диалектизмов, а также описание особенностей бытования лексем в станице Архангельской и Тихорецком районе в целом .

В данной статье предлагается комментарий к карте «чердак» .

На лексической карте «чердак» представлены 4 лексические едини­ цы, обозначающие чердак в говорах Кубани: гори(ы)ще, потолок, верх, крыша, зафиксированные в 22-х районах Краснодарского края. Первые три диалектизма зарегистрированы в лексикографических источниках (РГК;

Борисова) в следующих иллюстративных примерах:

1. Вона пытав за кухыль? Вин на горы'ще (г. Ейск) .

2. На горище храны'лы то, шо по хозяйству надо було (ст. Ленинградская Ленинградского р-на) .

3. Аставляю картоху на симина, храню на паталкё (ст. Вознесенская Лабинского р-на) .

4. Верх (ст. Удобная Отрадненского р-на) .

Лексема крь1ша отмечена лишь в анкетных данных .

Гори(ы)ще и потолок имеют обширный ареал в русских говорах:

гори(ы)ще - Курск,, Влад., Брян. (СРНГ, 7, 37); потолок - Тул., Калуж., Смол., Брян., Орл., Курск., Тамб., Ряз., Воронеж., Моек, и т. д. (СРНГ, 30, 289). Диалектизм верх в значении ‘чердак’ в СРНГ не зафиксирован. Слово крыша в СРНГ в данном значении зарегистрировано лишь в говорах позд­ него заселения: Красноярск., Новосиб. (СРНГ, 15, 352). Лексема потолок отмечена в толковом словаре русского языка пометой обл. (MAC, 3, 332) .

Слово потолок восточно-славянского происхождения. В.И. Даль да­ ет ему следующее толкование: ‘настилка или подшивка досок под крышей, под стропилами, по матицам, переводинам, балкам, лежащим на стенах строения; дощатая стлань, нередко двойная, сверху и сысподу матиц, отделяющая низ или покои от чердака, верху, подволоки. В жилом доме, верх­ ний черный потолок или накат (иногда бревенчатый) стелется сверху и за­ сыпается, по смазке, землёю; чистый потолок или подволока подшивается из тесу под матицы и обычно штукатурится’. В.И. Даль связывает проис­ хождение лексемы с русск. толочить ‘топтать’ (Даль, 3, 357). П.Я. Черных полагает, что сначала так называли только «черный потолок», который сте­ лется на балки или матицы, в отличие от «чистого потолка», который под­ шивается под них снизу (Черных, 61). Лексема образована с помощью суффикса -ъкъ (-ок) от по тьлу - «равное полу», где тъло - «пол, основа­ ние, дно» (ср. совр. общерус. дотла ‘до основания’, ‘до почвы’, ‘до дна’) (КЭСРЯ, 358). Другую версию приводит М. Фасмер: влияние слова пото­ лочь - из *полатокъ от *полатъ = лат. palatum, первоначально свод (ср .

(небо)свод и потолок в греч., лат., англ.) (Фасмер 3, 345) .

В русских говорах зафиксирован грамматический вариант женского рода пот олока (СРНГ, 30, 290). На Дону, наряду с диалектизмом потолок, отмечен словообразовательный вариант тъпола, который на Кубани не зарегистрирован (БТСДК, 394). Для современного русского литературного языка потолок является семантическим диалектизмом .

Слово гори(ы)ще по происхождению - украинизм. В толковом сло­ варе украинского языка имеет следующее значение: ‘помещение между потолком и крышей дома’ (ср. СУМ, 2, 130) .

Следует отметить, что на Кубани украинизм гори[ы]ще имеет двоя­ кую огласовку: гор[и]ще, гор[ы']ще.

На примере произношения данного слова можно наблюдать живой фонетический процесс - веляризацию со­ гласных перед гласными переднего ряда, распространяющийся не только на слова украинского происхождения, но и характерный для кубанского диалекта в целом, особенно для говоров с украинской языковой основой:

ср. бух[и]кать - бух[ы]кать, р[ё]чка -р[э] чка и т. д .

Менее употребительной является лексема верх, которую РГК фикси­ рует как многозначную: ‘1. Чердак. 2. Крыша. 3. Задвижка дымохода’ (РГК, 56). Значения образованы путем метонимического переноса. На территории Кубани бытует однокоренной глагол вершить ‘делать, заканчивать верх крыши’. В кубанских говорах зарегистрирован также омоним верх со зна­ чением ‘овраг, впадина’ [Борисова, 65]. Слово верх является общеславян­ ским индоевропейского характера. Образовано с помощью суффикса -sх) от той же основы, что и греч. oros - ‘гора’, арм. veru - ‘высокий’, пер­ вичное значение - ‘то, что возвышается’ (КЭСРЯ, 7). Заметим, что в СРНГ лексема верх в 5-ом значении зафиксирована как ‘потолок’ (СРНГ, 4, 158), лингвогеографический анализ показал, что на Кубани верх в значении ‘чердак’ употребляется в тех населенных пунктах, где бытует диалектизм потолок в том же значении, т. е. в говорах с южнорусской языковой осно­ вой .

Крыша - лексема восточно-славянского происхождения. Внутрен­ няя форма прозрачна: образовано от крыты с помощью суффикса -ш(а) (КЭСРЯ, 223) .

В говоре ст-цы Архангельской зафиксировано две лексемы, обозна­ чающие чердак, потолок и гори(ы)ще. Необходимо отметить, что произ­ ношение согласного [р] перед гласными переднего ряда является стойкой фонетической чертой говора данного населенного пункта, свойственной не только носителям традиционного диалекта, но и молодежи. Более того, замечено, что данная особенность является наиболее сохранной и фиксиру­ ется даже в речи местной интеллигенции. Безусловно, указанная черта расшатывается под влиянием литературного языка, чаще всего [р] произно­ сится в ударном слоге. Более употребительным является диалектизм пото­ лок, о чем свидетельствуют многочисленные контексты: Ну эти, гары'щи, мы называли паталки (Доценко Р.С., 1929 г. р.); На каталку фсё хранилась (Кленин И.М., 1914 г. р.); - У вас есть гарище? - Нет, у нас паталки назы­ вались (Конышева А.К., 1929 г. р.); Чирдак был, называли паталок, на ка­ талке была сена (Сасикова Н.В., 1936 г. р.); Паталок делали навирху (Ко­ валева В.М., 1940 г. р.). Употребление диалектизмов потолок и гори(ы)ще в одном говоре позволяет квалифицировать их как синонимы-дублеты. Они отмечены также и в других населенных пунктах Тихорецкого района: стцах Отрадной, Хоперской .

Лингвогеографический анализ материалов карты свидетельствует о том, что в кубанских говорах наиболее широкое распространение получила лексема гори(ы)ще, которая фиксируется практически во всех районах за­ пада, юго-запада, северо-запада Краснодарского края: Темрюкском, При­ морско-Ахтарском, Каневском, Ейском, Ленинградском, Павловском, Кры­ ловском, Северском, Славянском, Абинском, Динском - зоне говоров с украинской языковой основой, в то время как диалектизм потолок локали­ зуется на востоке и юго-востоке края: в Курганинском, Лабинском, Мостовско.м, Отрадненском, Тихорецком районах, где изначально формирова­ лись говоры с южнорусской языковой основой. Заметим, что в диссертации М.Н. Шабалина, посвященной исследованию русских говоров юго-востока Кубани, в словник включено слово горище с пометой «редко» [Шабалин] .

Этот факт можно объяснить историей заселения края. Как известно, в ста­ ницах, где складывался говор с южнорусской языковой основой, было мно­ го выходцев из Украины (во многих населенных пунктах украинцы жили компактно - кутами, которые именовались Хохловками, Хохлатчинами и т. п.), отсюда и наличие лексики украинского происхождения в говорах данных станиц .

Зона смешения охватывает Тихорецкий и Выселковский районы .

Анализ фиксаций показал, что на территориях, где чердак называют гори(ы)ще, диалектизм потолок не употребляется или встречается спорадически, в районах же, в которых потолок является основным наименовани­ ем чердака, известна и единица гори(ъ1)ще, находящаяся, как правило, у носителей диалекта в пассивном запасе .

Единичные фиксации имеют лексемы крыша (Выселковский район) и верх (Выселковский и Отрадненский районы) .

Карта «чердак» демонстрирует, как дискретные по своей природе локально-статистические сходные данные с помощью метода картографи­ рования преобразуются в континуальные характеристики путем трех видов лингвогеографической экстраполяции: от единичных информантов к обоб­ щению и распространению установленных явлений на всю ЧДС; от сети опорных населенных пунктов к ареалам; от отдельных лексических явле­ ний - к выводам о лексической системе в целом [ср. Кар.макова]. Картогра­ фирование лексем со значением ‘чердак’ позволило выявить ареалы их функционирования на территории распространения кубанского диалекта .

ЛИТЕРАТУРА

Борисова ОТ. Кубанские говоры: Материалы к словарю. Краснодар, 2005 .

Кармакова О.Е. Лексическая карта: методика составления и интер­ претация // Русские диалекты: Лингвогеографический аспект: Сб. ст. / Отв .

ред. Р.И. Аванесов, О.Н. Мораховская. М., 1987. С. 180-193 .

Чистяков В. Ф. К лингвистическому атласу Кубани // Труды Кубан­ ского пед. ин-та. Т. I (IV). Краснодар, 1930 .

Шабалин М.Н. Русские говоры на юго-востоке Кубани (К вопросу о взаимодействии близкородственных языков): Дис.... канд. филол. наук .

М., 1952 .

СОКРАЩЕНИЯ РГК - Русский говор Кубани. Словарь / Под ред. Е.П. Шейниной и Е.Ф. Тарасенковой. Краснодар, 1992. // Деп. в ИНИОН РАН. № 47266 .

–  –  –

ЛЕКСИКА РУССКИХ ГОВОРОВ БАШКИРИИ:

ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ ФОРМИРОВАНИЯ И

ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ

Объектом нашего изучения является словарный состав русских го­ воров Башкирии, предметом - основные тенденции формирования и функ­ ционирования русской диалектной лексики в данном регионе .

Актуальность исследования определяется, прежде всего, степенью изученности русских говоров на обозначенной территории. Ни один регион России не имеет такой прекрасной базы, на которую могут опираться по­ следующие исследователи. Так, только за период с 1997 по 2005 гг. З.П .

Здобновой опубликованы: монографическое описание «Судьба русских переселенческих говоров в Башкирии» (2001), четыре выпуска «Словаря русских говоров Башкирии» (19997-2005) и две редакции «Атласа русских говоров Башкирии». Кроме того, начиная с 1994 г. на территории Респуб­ лики Башкортостан силами студентов и преподавателей Башгоспедуниверситета и Башгосуниверситета ведётся сбор материала для Лексического атласа русских народных говороз .

Известно, что русские говоры Башкирии переселенческие, и лексика их сформировалась в результате сложного взаимодействия различных ти­ пов русских говоров с иноязычным окружением. При этом динамика сис­ темы русских говоров РБ, как и диалектов вообще, за весь (в некоторых случаях почти четырехсотлетний) период их развития определялась воз­ действием как конструктивных (контакты с другими языковыми система­ ми, в том числе и литературным языком), так и деструктивных (иноязычное давление, исчезновение населенных пунктов, физическое уничтожение но­ сителей диалекта) факторов [Калнынь, 120] .

В настоящее время, по данным З.П. Здобновой, на территории Баш­ кирии бытуют те же основные структуры говоров, которые характерны для исконно славянской территории. В северной части республики сосредото­ чены говоры северного типа (28 н.п.); на территории южной части в 34 н.п .

выдержана структура южного наречия; преобладают в численном отноше­ нии говоры среднерусского типа, акающие (51 н.п.) и окающие (60 н.п.) .

Как справедливо отмечает исследователь, по происхождению среднерус­ ские говоры различны: часть из них сформировалась на исконных землях центральных областей Европейской части России, а часть - в пределах Башкирии .

Башкирия населена разными по языку и культуре народами - тюрк­ скими (башкирами, татарами, чувашами), восточнославянскими (русскими, украинцами, белорусами), финно-угорскими (мордвой, марийцами, удмур­ тами), а также латышами, эстонцами, немцами, евреями, казахами. Многонационалыюсть региона складывалась постепенно, в течение столетий .

Процессы многовековых взаимосвязей народов Среднего Поволжья и Юж­ ного Урала привели к формированию у них общего, регионального слоя культуры, евразийского, который в разной степени захватил не только хо­ зяйство, сферы материальные, но и сферу духовной жизни. В то же время этот процесс не привел к разрушению этносов и особенностей их нацио­ нальных культур. Сложился, таким образом, полиэтнический регион, насе­ ленный различными народами с глубоко специфичными национальными культурами, языками, одновременно связанными некой общностью прой­ денного исторического пути и сближающим их общим слоем культуры .

В современном Башкортостане русские - один из трех наиболее многочис­ ленных (наряду с башкирами и татарами) народов. В 2002 г. численность русских в республике составила 1490715 тыс. чел. (36,32 % всего населения) .

Сельское население - 258426 русских - распределено по территории Башкортостана неравномерно. Выделяется 5-6 компактных массивов. Са­ мый большой занимает центральную часть республики - Уфимский, Иглинский, Чишминский, Кармаскалинский, Благовещенский районы. Непо­ средственно к этому региону примыкает Бирский район, здесь около поло­ вины сельчан - русские. Компактная группа, около 30 тыс., живет на севе­ ро-востоке республики в Дуванском и Белокатайском районах. Примерно столько же русского населения в трех южных районах - Мелеузовском, Кугарчинском и Куюргазинском .

Башкирия относится к территориям позднего русского заселения, основной приток которого приходился на вторую половину XIX века. Од­ нако русское население Башкирии формировалось в течение длительного периода (вторая половина XVI - XIX вв.). Важнейшую роль в этом сыграли миграции, интенсивность и масштабы которых были неодинаковы в разное время и определялись социально-экономическими, политическими и дру­ гими причинами .

Начало миграции русских на Южный Урал принято относить ко вто­ рой половине XVI века новой эры после добровольного присоединения Башкирии к России. Однако торговые связи башкир с русскими возникли гораздо раньше, в XII веке [История Башкортостана, 136]. В начале XII в .

«выходцы из Новгорода заняли соседнюю с Башкирией страну, Вятскую .

Реки Вятка, Кама и Белая служили новгородцам естественными путями для сношения с теми народами, которые около них жили» [там же]. В послед­ ней четверти XV в., в связи с овладением Русским государством областью Великой Перми, переходом в Зауралье и продвижением его к землям Си­ бирского ханства, население северной и отчасти северно-восточной Баш­ кирии оказалось в непосредственном соседстве с теми землями и областя­ ми, которые находились в подчинении или сфере влияния Русского госу­ дарства. Это привело к установлению непосредственных контактов между башкирами и русскими .

В середине XVI в. основная часть Башкирии добровольно приняла русское подданство. В целях упрочения своих позиций правительство России строило на территории Башкирии военные поселения. В этот период возникли многие города и крепости: в 1574 - г. Уфа, в 1645 - г. Мензелинск, в 1663 г. - г. Бирск, в 1735 - г .

Оренбург и др .

Переселение в край шло двумя потоками: один был организован и контроли­ ровался царским правительством, второй представлял собой вольное переселение .

Первыми жителями крепостей Башкирии и города Уфы были в основном русские служилые люди. Постепенно формировалось и крестьянское население Башкирии .

Сюда стихийно шли переселенцы из центральных, средневолжских и прикамских районов, из Западной Сибири. Уход их с мест прежнего жительства был связан с малоземельем и усилением феодальной эксплуатации .

Состав пришлого крестьянского населения был многонациональным. По­ мещичьи, монастырские, дворцовые и государственные крестьяне состояли в основном из русского населения, ясачные и оброчные крестьяне и бобыли

- из татар, мишарей, марийцев, чувашей, удмуртов, русских, мордвы .

В результате самовольного и принудительного переселения в тече­ ние XVII - первой трети XVIII вв. в Башкирии сложились все основные слои феодального населения Российского государства: мелкопоместные дворяне, представители православного духовенства, мелкие служилые лю­ ди, белопоместные казаки, посадские жители, помещичьи, дворцовые, мо­ настырские, ясачные и государственные крестьяне, причем крестьянское население преобладало. В этот период переселение русских в Башкирию проходило крайне медленно, численность переселенцев не превышала 50 тыс. человек [История Башкортостана, 187] .

К середине XVIII в. среди русских переселенцев в Башкирии начи­ нают преобладать крестьяне, причем интенсивность заселения края значи­ тельно возрастает, что было также связано с развитием в этот период гор­ ной промышленности на Южном Урале. Русские крестьяне были основной рабочей силой на горных заводах, началось формирование русского горно­ заводского населения на Южном Урале .

С 1744 по 1865 г. территория Башкирии входила в состав Оренбург­ ской губернии, а с 1865 г. - в состав Уфимской. В первой половине XIX в .

переселение русских крестьян в край стало более интенсивным. Причины те же: усиление крепостного гнета в центральных районах России и мало­ земелье. Основную массу переселенцев составляли государственные кре­ стьяне из центральных и южных губерний, а также Поволжья и Прикамья .

К середине XIX в. русское население Южного Урала в основном сформи­ ровалось, хотя миграция продолжалась до начала XX века .

Особое значение при выборе нового места жительства у переселен­ цев имело желание устроиться на землях, сходных по природноклиматическим условиям с их прежней родиной. Уфимская губерния по своему рельефу состояла из двух частей: западной - степной, с преимуще­ ственно тучными и черноземными землями, и восточной - гористой, за­ полненной отрогами уральского хребта, с менее плодородной почвой. Так, переселенцы из степных местностей практически не селились в лесных районах Бирского, Златоустовского, Уфимского уездов. Как правило, они направлялись в южные уезды губернии, например, в Стерлитамакский, где находили более подходящие для них природно-климатические условия .

Напротив, в лесные районы шли переселенцы из северных и лесных Перм­ ской и Вятской губерний. Особенно большое число переселенцев в лесные районы дала Вятская губерния (по данным переписи 1897 г., вятские пере­ селенцы составляли 24778 чел. только в Уфимском уезде), крестьяне кото­ рой были хорошо знакомы с лесными промыслами, со столярным и плот­ ницким делом. Там, где другие переселенцы разорялись, вятские, привык­ шие к тяжелой разработке земли из-под леса, строили добротные дома и извлекали немало выгод из лесных участков. Нередко один только лес при­ носил им доходы, за несколько лет окупавшие стоимость всей купленной земли .

Степные уезды - Белебеевский, Стерлитамакский и Уфимский (по левую сторону реки Белой) - заселялись переселенцами из внутренних за­ волжских губерний, а лесная местность - в Бирском уезде и Уфимском (по правую сторону реки Белой) заселялись крестьянами Вятской, Пермской и Вологодской губерний. В Бирский уезд двинулись прежде всего крестьяне из ближних губерний: Вятской (17063 чел.), Пермской (5921 чел.), Казан­ ской (2341 чел.) [Первая всеобщая перепись, 1897, т. 45, 15], причем первое место по числу переселенцев, безусловно, занимала Вятская губерния .

Южная половина Башкирии заселялась русскими крестьянами, выходцами более чем из 20 губерний России. Особенно пестрым был состав пришлых крестьян в Стерлитамакском уезде, ядро которого составляли тамбовцы (8598 чел.), самарцы (3090 чел.), вятские переселенцы (4052 чел.) [Первая всеобщая перепись, 1897, т. 45, 15]. В Белебеевском уезде состав переселенцев был несколько иным, так как боль­ шинство представляли крестьяне из Поволжья: самарские переселенцы (10883 чел.), казанские (5264 чел.), симбирские (2338 чел.). Однако здесь было немало крестьян из других губерний: Рязанской (4229 чел.), Курской (2996 чел.), Пензенской и Тамбов­ ской (1072 чел.), а также Вятской (1667 чел.) [там же] .

В целом по Уфимской губернии в 1897 г. было 176033 переселенца. Состав переселенцев был следующим: Вятская - 52359 (29,7%); Казанская - 20431 (11,6%);

Самарская -20012 (11,3%); Пермская - 13082 (7,4%); Тамбовская - 10169 (5,7%);

Пензенская - 7677 (4,3%); Оренбургская - 6982 (4%); Симбирская - 6294 (3,5%);

Рязанская - 6227 (3,5%); Курская - 5776 (3,2%); Тульская - 3425 (2,0%); Нижегород­ ская - 2457 (1,4%); Лифляндская - 2728 (1,5%); Костромская - 2446 (1,3%); Влади­ мирская -2230 (1,2%); другие губернии - 13748 (11,5%) [Самородов, 173] .

Из приведенных данных видно, что самую большую группу составляют кре­ стьяне Приуралья, затем - крестьяне Поволжья и Черноземного центра. Кроме того, большинство переселенцев приходится на губернии, граничившие с Уфимской на севере и западе. По национальному составу приблизительно 86 % переселенцев со­ ставляли русские крестьяне [Сборник статистич. сведений по Уфимской губернии .

Т. УП, 166] .

«Поскольку основной поток русских переселенцев в Башкирию сов­ пал с развитием капиталистических отношений в России, со временем еложения наций (с их единым языком) и начавшимся процессом нивелировки диалектов, то при изучении этих говоров приходится говорить о судьбе уже сложившихся на исконно русской территории диалектов, попавших в но­ вые исторические условия совместной жизни разнодиалектного и разно­ язычного населения» [Здобнова, 84] .

Как не раз отмечалось исследователями, лексическая система пере­ селенческих говоров, с одной стороны, сохраняет сходство с материнскими говорами (нередко даже в большей степени, чем говоры исконной террито­ рии в современном их состоянии), а с другой стороны, значительно отлича­ ется от первичных говоров. «В ней (лексической системе говоров - Г.К.) отражается специфика жизни и быта переселенцев на новом месте, и в ре­ зультате складывается новая лексическая система, не совпадающая с сис­ темами исконных диалектов» [Кудряшова, 18] .

Лексика русских говоров Башкортостана представляется нам как не­ кая макросистема, состоящая из целого ряда микросистем, каждая из кото­ рых может быть как полидиалектной, состоящей из двух или более взаимо­ действующих либо сосуществующих ЧДС (частных диалектных систем), так и монодиалектной - структурой, взаимодействующей исключительно с литературным языком и иноязычным окружением .

Динамика языка, как известно, наиболее очевидна на лексическом уровне, однако в диалектных системах всё обстоит не так однозначно:

«Лексика в диалектах более динамична, но не все новации отражают язы­ ковую динамику диалекта - усвоение новых слов вместе с новыми поня­ тиями относится к области экстралингвистики» [Калнынь, 121]. Нельзя не согласиться с мнением Л.И. Баранниковой о том, что диалектные системы

- в том числе и на лексическом уровне - с одной стороны, отличаются большей у с т о й ч и в о с т ь ю, которая объясняется особенностями внутрен­ ней организации диалектных систем, их спецификой: з а в и с и м о с т ь ю, о т к р ыт о с т ь ю; с другой стороны - повышенной п р о н и ц а е м о с т ь ю и в а р и а т и в н о с т ь ю, а по сравнению с системой литературного языка м о н о ф у н к ц и о н а л ь н о с т ь ю [Баранникова, 15] (разрядка наша - Г.К.) .

Эти положения подтверждаются наблюдениями и других исследователей:

«Особенности внутренней организации диалектных систем препятствует интенсивному их разрушению. Именно поэтому, несмотря на активное воз­ действие литературного языка, современные говоры сохраняют многие архаические черты» [Орлов, Кудряшова, 5] .

Систему диалектной лексики, таким образом, отличает большой за­ пас прочности, стабильности, и здесь, как нам кажется, действуют две про­ тивоположные тенденции. С одной стороны, стремление к постоянному обновлению, словотворчеству, достижению максимальной точности выра­ жения и наибольшей выразительности - не случайно диалектную лексику часто сравнивают с живыми родниками или камнями-самоцветами —отсюда такое многообразие лексики эмоционально окрашенной, образной. Од­ нако для того чтобы новое слово закрепилось в данном говоре, оно должно пройти процесс «народной обработки» и получить всеобщее признание в данном языковом коллективе. Следует также отметить, что подобной «об­ работке» подвергаются и те лексические единицы, которые проникли из литературного языка или заимствовались у иноязычного (инодиалектного) окружения. С другой стороны, процесс утраты устаревших слов идет го­ раздо менее интенсивно, чем в литературном языке: прежде всего, выходят в пассив слова и выражения, потерявшие свою материальную основу, ис­ чезнувшие из живого употребления, связанные со старым укладом жизни, старыми орудиями труда и способами материального производства, но при этом некоторая часть подобной лексики сохраняется и подвергается пере­ осмыслению. В целом же действие и противодействие обеих этих тенден­ ций придают диалектной лексической системе, как и системе диалекта во­ обще, структурную устойчивость (консерватизм) .

В лексике говора, таким образом, могут долгое время сосущество­ вать своё и чужое, старое и новое, исконное и заимствованное .

Словарный состав современных русских говоров Башкортостана со­ храняет сходство с лексикой родственных говоров. Здесь продолжают жить слова, которые были характерны для материнских говоров: северных ковш/ковшок, ухват, сковородник, квашня, озимь/озимя, боронить, брез­ говать, петь песни и южных - корец, рагач, емки, чапельник, дежа, зелень/зеленя, скородить, гребовать, играть песни .

Однако «тесные и постоянные языковые контакты представителей разных наречий в гюлидиапектных структурах приводят к тому, что наме­ чается ослабление противопоставленности соответственных явлений, по­ скольку происходит проникновение некоторых северных диалектных черт в говоры южного типа и, наоборот, южных - в северные» [Здобнова, 61]. В одной ЧДС сосуществуют противоположные члены соответственного яв­ ления, в принципе взаимоисключающие друг друга; более того, зачастую в южнорусские говоры Башкортостана проникают северные лексемы, вытес­ няя собой южные соответствия, например, северные зыбка как в прямом значении «детская колыбель, подвешиваемая к потолку на шесте (реже на пружине)», так и в производном «коляска мотоцикла» (СРГБ, 1997, 158) и баять «рассказывать»: А по вечерам скаски байали (СРГБ, 1997, 37) рас­ пространены повсеместно .

Обратный процесс - вытеснение северных лексем южными - также наблюдается, но гораздо реже. Так, З.П. Здобнова среди южных слов, прочно утвердившихся в севернорусских говорах Башкирии, называет сле­ дующие: зипун, люлька, пахать, погода в значении ‘хорошая погода’ [Здобнова, 61]. В этом ряду можно также назвать, например, гребовать «брезговать»: Ты не гребуй, фсё тут свойо чистойо (СРГБ, 1997, 95), брехать «лаять (о собаке)»: Выт’-ка што-тъ собака брешът (СРГБ, 1997, 53), гутарить «разговаривать, беседовать, говорить, рассказывать»: Ста­ рухи собралис ’ гутаритШ абриха гутарила, што децки костюмчики при­ везли (СРГБ, 1997, 103), но в основном подобные явления встречаются спо­ радически .

Как справедливо отмечала Ю.П. Чумакова, изоглоссы многих диа­ лектизмов указывают направления переселения: ср., например запуки «на­ говоры, порча» (Бирск.) и запуги, запуки «суеверия» (сев. перм., волог. СРНГ), но забобоны «суеверия, выдумки» (Стерлит.) и забобоны в том же значении (Смоленск., зап.-брянск., белорусск.) [Чумакова, 146] .

Нам представляется, что с точки зрения территориального варьиро­ вания лексики в русских говорах Башкирии, можно выделить четыре ареа­ ла: северо-восточный (Аскинский, Белокатайский, Дуванский, Мечетлинский, Караидельский, Кигинский р-ны), северо-западный (Краснокамский, Бирский, Благовещенский, Чишминский, Нуримановский, Архангельский и Уфимский р-ны), центральный (Илишевский, Дюртюлинский, Бакалин­ ский, Чекмагушевский, Туймазинский и др. р-ны в центре Башкортостана) и юго-восточный (Белорецкий, Зилаирский и Баймакский р-ны). Два ареа­ ла: северо-восточный и юго-восточный —как наиболее удаленные от горо­ дов, труднодоступные и вследствие этого наименее подвергшиеся воздей­ ствию литературного языка, являются архаичными .

Ср., например, борть - 'старое дерево, дерево с дуплом’ (с. Метели Дуванского р-на): укр. борть, чеш. brt ж. и м.р. - 'дупло дерева, в котором живут пчелы’, польск. Ьагс —то же *Ьог(ь возможно с исходным значени­ ем 'прорезь’ (Фасмер, 1, 198). В СРНГ слово отмечено со значениями «ду­ пло в толстом дереве» (владим.), «ель, на которую вешают улей» (перм.) (СРНГ) .

В СРНГ общерусское бор зафиксировано со значениями «лес вооб­ ще, большой лес» (арх., кемер., шадр., перм.), «сосновый лес на сухом пес­ чаном месте» (волог., твер.), «хвойный лес по течению реки» (сиб.), «гус­ той, высокий лиственный лес, растущий на возвышенном и сухом месте»

(арх., новг.), «песчаное место, покрытое густым лесом или кустарником, а иногда и без леса» (арх., тихв., новг.), «незаселенное лесное пространство»

(турин., тобол.), «высохшее болото, поросшее мелким березняком» (арх.), «кладбище» (арх.) (СРНГ, 3, 96) .

Общеславянское слово бор на территории русских говоров Башки­ рии обозначает несколько реалий: 1. «Лес любой породы деревьев». В бору грибоф нын'чемногъ (СРГБ, 1, 49). 2. «Хвойный лес». 3. «Старый лес» .

В русских говорах Бирского, Нуримановского, Белорецкого, Дуван­ ского, Илишевского и некоторых других районов Башкирии лексема бор обозначает ‘лес вообще’, т.е. служит гиперонимом, тогда как в говоре с .

Метели Дуванского р-на слово известно со значением 'хвойный лес’. «Словарь русских народных говоров» фиксирует эти значения в Кемеровской, Шадринской, Пермской областях - «хвойный лес по течению реки» в Си­ бири, новогородских и архангельских говорах (СРНГ, 3, 96). По данным СРГБ и нашим наблюдениям, лексемы бор’/борок2 бытуют только в первом значении (СРГБ, 1, 49-50). Следовательно, на этом фоне система говора с .

Метели Дуванского р-на (северо-восток Башкирии) представляется более архаичной: слово бор сохраняет здесь более древнее этимологическое зна­ чение 'сосновый лес’ * Ьогъ 'сосна’. В говоре с. Николо-Берёзовка Крас­ нокамского р-на отмечен дериват борон с тем же древним значением .

Неравномерность изменений, происходящих в диалектной лексике, стремление к сохранению старых форм, проявляется и в том, что в совре­ менных русских говорах РБ имеется значительное количество слов, восхо­ дящих к более ранним лексическим пластам русского языка, в том числе к древнерусским: балакирь «горшок», братыня «ёмкость для разноса пива», выя «шея», днесь «сегодня», бердыш «большой широкий топор», брезг «рассвет»: На брезгу умер (ср. лит. брезжить), шуйца «левая рука» и пр .

Характер древнерусских лексических элементов в современных рус­ ских народных говорах неодинаков. Часть древнерусских слов восходит к общеславянскому периоду, другие являются разного рода новообразова­ ниями в древнерусском языке. Провести последовательное разграничение этих групп и установить хотя бы приблизительно время образования тех или иных лексем не представляется возможным. Опираясь на данные исто­ рических словарей русского языка, мы можем лишь высказать предполо­ жение о примерном времени бытования той или иной лексемы в древне­ русском языке .

Многие диалектные слова встречаются только на территории Баш­ кортостана, то есть являются л о к а л и з м а м и, среди которых есть и с о б ­ с твенно л е к с и ч е с к и е (арапатина, ветёлъник, возник, вит ое дерево, гар'юн, дятлобоина, гронастье, еманча, колб'ян), и л е к с и к о ­ с л о в о о б р а з о в а т е л ь н ы е (борон, болотн'як, валек, заболочина, завоинка, засуш ина, олёх, лесоха, ликан, поздёрка), и с е м а н т и ч е с к и е диалектизмы (болот ник, ветошь, дикуш ки, д ырка, зер, з'яблина, порветь, пескарь, повотка, р'ыга) .

Говоря о таком качестве диалектных систем, как повышенная п р о ­ ница е мос т ь, следует отметить способность легко включать в свой со­ став новые элементы, пришедшие из других систем. Эта тенденция связана с открытостью диасистем и отсутствием в них строгой нормативности, свойственной литературному языку и запрещающей необоснованное вхож­ дение в систему новых элементов .

Лексика русских говоров Башкирии, как и словарный состав литера­ турного языка и народных говоров в целом, включает, помимо исконно русской лексики, заимствования, которые проникати в результате контак

<

Г 89

к тов русских переселенцев на территории Башкирии с тюркскими, финноугорскими и другими народами, при этом усвоение заимствованной лексис ки сопровождается изменением их фонетического облика, грамматической структуры и семантики. Диалект зачастую наделяет заимствование отсутствующими в языке-источнике категориями: рода, падежа и пр. Среди заимствований особенно многочисленны тюркизмы, например, шахматный «слабый, больной» - к башк. лохмат «тяжесть, мука», закурманить «зареt зать скотину» - к башк. корбан «жертвенное животное» и под. Интересны и заимствования из других языков: славянских - андрак «расклешенная, юбка» (ср. анорак в укр., белор, польск.), утро-финских - чага, бака, мор­ да, из немецкого - бронеть «буреть, созревать», утраф.шть «угождать» и др .

На лексическом уровне проникновение в систему новых элементов Т из литературного языка или других диалектных систем и языков должно было бы вести к изменению адаптирующей системы, к утрате ее устойчи­ вости. Однако этого не происходит, поскольку новые для системы элемен­ ты в течение длительного времени сосуществуют со старыми, исконными для данной системы, порождая ее повышенную вариативность .

Таким образом, в результате проницаемости диалектных систем происходит проникновение новых элементов, но это не ведет к интенсив­ ному изменению системы, так как не происходит прямого вытеснения ста­ рого элемента, а наблюдается длительный период сосуществования старого и нового, диалектные системы не дают примеров быстрого перехода от старого к новому. Возможность длительного сосуществования старых и новых вариантов - одна из важных особенностей диалектных лексических систем .

ЛИТЕРАТУРА

Баранникова Л.И. Об устойчивости диалектной системы // Систем­ ность в языке, речи, тексте: Межвуз. Сборник научных трудов. Нижний Новгород, 1991. С. 12-22 .

Здобнова З.П. Судьба русских переселенческих говоров в Башкирии .

Уфа, 2001 .

История Башкортостана с древнейших времен до 60-х годов XIX века Уфа 19% .

Катынь Л.Э. Русские диалекты в современной языковой ситуации и их ди­ намика// Вопросы языкознания, 1997, №3. С. 115-124 .

Кудряшова Р.И Специфика языковых процессов в диалектах изолированно­ го типа (на материале донских казачьих говоров Волгоградской области) Волгоград 1998 .

Орлов Л.М., Кудряшова Р.И. Русская диалектология: современные процессы в говорах: Учеб, пособие. Волгоград, 1998 .

Самородов Д.П. Русское крестьянское переселение в Башкирию в порефор­ менный период, 60-90-е г.г. XIX в. Стерлитамак, 1996 .

Чумакова Ю.П. «Словарь русских говоров Башкирии» как источник культурно-исторических и лингвистических знаний // Культурные и духов­ ные традиции русских Башкортостана: история и современность: Сборник трудов. Часть II. Уфа: Изд-во Башк. ун-та, 1998. С. 145-149 .

–  –  –

Территория Самарского края, как известно, относится к областям так называемого позднего заселения, что во многом определило и типологиче­ ское своеобразие говоров края, и своеобразие лингвогеографической кар­ тины на территории Поволжья в целом. К особенностям заселения Средне­ го Поволжья, прежде всего, следует отнести наличие нескольких волн засе­ ления (от XVII в. вплоть до конца XIX - начала XX вв.) и миграционные потоки из разных «материнских» земель. Об этом же свидетельствуют ис­ торические документы, воспоминания старожилов, диалектная микротопо­ нимика (названия сел: Владимировка Хворостянского р-на - основана вы­ ходцами из Владимирской губернии, Студенцы - основано переселенцами из с. Студенец Ульяновской обл.; названия концов сел: «курский», «орлов­ ский», «тамбовский» и др.; названия жителей: «куряне - куряки», «тамбов­ цы - танбаса», «орловцы», «пензяки» и т.д.) .

Именно это определило уникальность местного лингвистического ландшафта: диалектную пестроту, приводящую на территорию края к раз­ ным видам междиалектного контактирования, и вызванное этим взаимо­ действие диалектных систем; усиление в этих условиях литературно­ диалектного билингвизма; очевидное проявление межъязыковой интерфе­ ренции (по переписи 1989 г. в Самарской области проживают представите­ ли 116 народов) .

Для выяснения своеобразия бытования говоров нашего края учиты­ ваются, прежде всего, л ингвоге огра фиче с кие обобщения (по материа­ лам изучения говоров области опубликовано более 50 карт, практически готова к изданию компьютерная версия всего атласа говоров Самарского края - более 60 карт по фонетическим и морфологическим явлениям; всего же к атласу было подготовлено более двухсот пробных карт по явлениям всех языковых ярусов.). Большую роль играют и отдельные монографиче­ ские исследования по говорам области (~ 120 опубликованных работ; более 10 защищенных кандидатских диссертаций; более 80 дипломных работ - в том числе лингвогеографического характера) .

Результаты исследований обнаруживают на территории края уни­ кальную лингвогеографическую картину и уточняют типологию ме­ стных говоров. Это, во-первых, некоторое своеобразие самих типов (в осо­ бенности по их природе); во-вторых, особенности диалектных систем (по набору и сочетанию явлений); в-третьих, специфика бытования отдельных диалектных черт (в отличие от их употребления в говорах раннего заселе­ ния); в-четвертых, с воеобразие дина миче ских процессов в диа­ лектных системах. Наши наблюдения позволяют более очевидно, чем по говорам раннего заселения, увидеть перспективы изменения (трансфор­ мации) русских диалектов .

Особые условия формирования и сосуществования говоров на тер­ риториях позднего заселения приводят к определенным типологиче ским отличиям их от говоров исконных земель. Так, хотя бытующие в нашем регионе диалекты относятся к трем основным типам (по традиционной классификации МДК-1915 г.), все они обладают своей спецификой по сравнению с классическими .

Например, наши с е вернорусские говоры, относящиеся к группе неполноокающих владимиро-поволжских диалектов (по современной клас­ сификации считающиеся среднерусскими окающими говорами - 1964 г.) имеют в своем вокализме не только неполное оканье, но и, как правило, определенный процент случаев полного оканья (по нашим данным, более чем в 15 населенных пунктах говоры имеют следы полного оканья из 60 обследованных). Кроме того, сохраняя в основном черты материнских го­ воров, они в то же время отличаются от них в определенных звеньях консонантной и вокалической систем. Так, в говорах неполноокающих отмеча­ ется отсутствие цоканья, но нередки на территории края «косвенные» его 1 проявления: единичные случаи совпадения ц и ч, произношение сочетания чн как сн (тиенисный, молосный) и др .

* Местные южнорусс кие говоры часто оказываются не просто полидиалектными, а сформированы из материнских южнорусских систем всех известных диалектных групп* поскольку именно юг территории заселялся наиболее многочисленными и дробными потоками из южнорусских территорий России и отдельных регионов Украины в самые поздние переселенческие сроки. В наших южнорусских системах не всегда можно найти полную параллель по набору черт с говорами какой-то одной группы исI конных территорий (отмечаются, например, случаи заимствования долгого твердого ш в южнорусских системах под влиянием окружающих соседних севернорусских сел), с другой стороны, фиксируется утрата отдельных специфических южнорусских особенностей (хв на месте ф; контаминированный предлог ув и др.). Разнообразие южнорусских систем в Самарском I регионе (и шире - в Среднем Поволжье) особенно сказывается на характере предударного вокализма после мягких согласных - в них фиксируются все известные основные типы яканья (от умеренного до сложных подтипов ассимилятивно-диссимилятивного) .

Неоднозначно решается вопрос о природе с ре дне рус с ких говоров, которые на территории Самарской области (а, вероятно, и на других терри­ ториях позднего заселения) весьма неоднородны. Часто они оказываются не только монодиалектными (когда просматривается былая севернорусская или южнорусская их основа), но и полидиале кт ными. Можно констати­ ровать также, что зона с реднерусских говоров у нас расширяется за счет нивелирующихся диалектов других типов .

Трансформация диалектных систем формирует не только специфику типологии наших говоров, но и, как уже говорилось выше, создает уни­ кальную линг вог е ог ра фиче с кую картину, связанную со своеобраз­ ным складыванием ареалов отдельных языковых черт .

В этом отношении все изученные (и закартографированные) диа­ лектные черты создают две противостоящие друг другу группы .

Первую составляют черты, ареалы которых с овпа д а ют с граница­ ми диалектов - это в основном типологические черты южнорусского и се­ вернорусского наречий: т ' в 3-м лице глаголов; у фрикативный; оканье; ч твердый. Они никогда не выходят за рамки «своего» диалекта. См. карту № 1 .

Сюда же примыкают явления, ареалы которых можно назвать «зату­ хающими» («мерцающими»). Это реликтовые на нашей территории явле­ ния, сохранность которых в тех или иных говорах обусловлена экстралингвистическими факторами (изолированность сел). Такие «мерцающие»

ареалы создают, например, формы без т в 3-ем лице глаголов (нося, поё;

канбаины кося и молот я; курочки какоча; они любя друг друга)', протетический в («улица, вучитель), контаминированный предлог ув (ре адней хватере, ув энтой вот, ув отца); формы типа боюси, возьмуси и др.). См .

карту № 2 .

Вторую группу составляют черты, которые «выходят» за пределы определенного типа говоров, диалектно не ограниченные. По нашим дан­ ным, их около двух десятков. При этом, часть таких явлений лишь слегка проникает в «чуждые» диалекты и создает как бы «расширяющиеся» ареа­ лы: формы типа нестъ-нлесть; диссимиляция согласного к перед следую­ щим взрывным - х кому; стяженные формы типа знат —умет, ум на ум ны и др. См. карту № 3 .

Значительную часть явлений на нашей территории можно считать междиалектными. Они не связаны с определенным наречием и часто становятся чертой городского просторечия: был у сестре, около мими; шел по грязе ; в худым - в таким - в долгим, парадигма пекёшь - стерегёшь, могёшь - жгёшь, произношение чн как иш и др. См. карту № 4 .

Таким образом, динамика диалектных систем проявляется как в из­ менении отдельных звеньев этих систем (формирование специфических ареалов диалектных черт), так и в формировании специфических в типоло­ гическом плане объединений на территории Самарского края - и шире - на территориях позднего заселения .

Специфику бытования ареалов диалектных явлений в говорах терри­ тории позднего заселения можно представить следующей схемой:

t

–  –  –

Возвратная глагольная частица в положении после гласного 0 - с'а; с‘и и са: бою|с‘а] бою(с'и] и бою(са]

- о : бою[с] J н • отсутствие материала

–  –  –

Условные обозначения:

(*^ - зн(айе]т. работ[айе]т, ум|ейе)т, м[ойе]т, торг(уие]т и т.п .

0 - отмечено только [а},[ъ].[е]: зн[а]т, работ(ъ)т,ум[е)т, но м[ойе)т, торг[уйе]т

- отмечено сосуществование (а) и [айе] (е) и [ейе}

- то же при преобладании [айе], [ейе]

- то же при преобладании [а], [ь]. [е] А - отмечено [о], [у]: м[о]т, торг[у]т

–  –  –

ПРЕДАНИЯ КАЗАКОВ-НЕКРАСОВЦЕВ КАК ИСТОЧНИК

ЭТНОЛИНГВОКУЛЬТУРНОЙ ИНФОРМАЦИИ

Известно, что предания, были, бывальщины содержат значительное количество исторических сведений. В памяти народной хранятся и переда­ ются из поколения в поколение сведения о том, что было в далеком про­ шлом, данные об укладе жизни людей, их мировоззрении, материальной и духовной культуре. Несмотря на то, что предания передаются из уст в уста, приукрашиваются, поэтизируются, из них можно узнать очень многое о минувшем, они служат прекрасным лингвокультурологическим источни­ ком .

Предания казаков-некрасовцев, собранные Ф.В. Тумилевичем [Тумилевич, 139 - 227], дают богатый материал для этнолингвистов и лингвокультурологов. Они свидетельствуют о прошлой и настоящей жизни очень своеобразной группы людей, оторванных от родных мест, проживших в изоляции, в иноязычном окружении почти 250 лет (с начала XVIII века), но сохранивших свой родной язык, свой родной говор .

К некрасовцам относятся донские казаки и их потомки, которые принимали участие в Булавинском антифеодальном восстании на Дону под предводительством бывшего атамана Есауловской станицы Игната Федо­ ровича Некрасова. После подавления восстания И. Некрасов увел булавинцев на Кубань. Затем некрасовцам пришлось покинуть родину, они посели­ лись в Турции, на озере Майнос (Маньяс), где прожили свыше 200 лет, и лишь в XX веке при Советской власти возвратились домой, основав хутор Ново-Некрасовский в Краснодарском крае .

И. Некрасов и его сподвижники были выходцами из станиц и хуто­ ров Среднего и Верхнего Дона (станиц Нижне-Чирской, Есауловской, Го­ лубинской, Пятиизбянской, а также из станиц и хуторов, расположенных по притокам Дона - Чиру, Хопру, Медведице - см.: Сердюкова 1969, 6), той территории, которая впоследствии в большей своей части вошла в со­ став II Донского округа бывшей Области Войска Донского .

Живя долгое время вдали от родных мест, от русских, в чуждом ок­ ружении, изолированно, некрасовцы сумели сохранить свой говор, который характеризуются чертами, присущими группе чирских донских говоров Волгоградской области [См.: Орлов; Кудряшова]. В одном из преданий читаем: «Мы себя, язык свой 250 годох берегли. Предки наши где только не были, а язык сохранили. Послушай нашу речь, сразу отличишь нас от лино­ ван. Язык у нас чистый, такой-то только еще на Дону есть» («Дунаки от генерала Липена пошли», с. 214) .

Читая предания, узнаёшь о жизни, самоуправлении, законах, по ко­ торым жили некрасовцы (руководствовались они при этом заветами Игната Некрасова) .

Бывальщины, предания о Некрасе (как его называют казаки), не­ смотря на приукрашивание и в ряде случаев вымысел, остаются историче­ ски достоверными, даже с указанием определенных дат, и дают богатый этнографический материал .

В первую очередь следует отметить, как высоко ценили казаки сво­ его атамана, своего предводителя. Уважение, любовь, восхищение Игнатом сквозит в каждом предании; его называют волшебником и приписывают ему сверхъестественные способности, силы .

Именуют Игната уважительно: Игнат-батюшка («За волю, за Дон Игнат-батюшка воевал» —с. 214; «О такой милости Игнат-батюшка гутарил... — с. 181), атаман-батюшка («Идем мы, атаман-батюшка, а за нами две змеи следом ползут» с. 190), Некраса-батюшка («При чем тут Некраса-батюшка?» - с. 168; «Некраса-батюшка тогда сказал казакам» с. 189), Некраса-сударь («Все лучшие люди, что с царем Петром, царицей Катяриной воевали, все ушли с Дона с Некрасой-сударем» - с. 169; «Уплыл на нем Некраса-сударь, землю побех искать для нас, некрасовцех» - с. 187), Игнат-сударь («Побирушек у нас, некрасовцех, не было, так от Игнатасударя повелось» - с. 180; «Когда Игнат-сударь уводил наших предкох с Дона, он приказывал, чтоб казаки жен не обижали, любили, потому от них род идет »-с. 181) .

Предания гласят, что на чужбине, как и на Дону, казаки-некрасовцы жили общиной, правил всем круг, т.е собрание казаков, достигших 18-ти лет (см. предания «У нас круг правил», «Заветы Игната Некрасова», «Тай­ ная милость» и др.). На круге решались все войсковые и бытовые вопросы .

Без круга атаман не мог самостоятельно принимать какое-либо решение .

На круге «учили» казаков (наказывали, били плетьми) за какие-либо про­ винности. За большие преступления (убийство, воровство или измену Вой­ ску) могли забить плетьми до смерти. Могли «поучить» и атамана, если он поступал не по совести, или переизбрать его. Для переизбрания атамана собирался так называемый «Игнатов круг» - круг справедливого суда над атаманом, причем собрать такой круг мог любой казак .

Очень многое для понимания жизни, устоев, традиций, обычаев казаков-некрасовцев дает предание «Заветы Игната». Этим заветам, которые изложены в «Книге Игната», старались следовать и потомки некрасовцев. В заветах сказано, чтобы казаки «в Расею при царизме не возвертались, ца­ ризме не покорялись»; чтобы держались друг за друга, с турками не соеди­ нялись, не женились на мусульманках; чтобы на войне с Расеей в своих не стреляли, а палили через головы; чтоб казак на казака не работал, чтобы каждый «рукомесло имел», трудился, при этом одну треть заработка отда­ вал Войску (деньги шли на бедных, школу, церковь), чтобы тайно помогали бедным. Строго наказывали молодых за непочигание старших: «На стар­ ших мир держится! Кто словом обижал старшего, учили плетьми, а кто руку поднял, такого круг приговаривал к смерти» (с. 179) .

Несмотря на то, что правила были жестокие (наказание плетьми, лишение жизни за серьезные преступления), в казачестве очень велико бы­ ло уважение друг к другу, ценились взаимопомощь, помощь бедным, забо­ та о сиротах, старых, больных. При этом только круг мог оказать помощь явно (и об этой помощи все знали), а каждый казак самостоятельно мог по­ могать другим только тайно, чтобы бедный не знал, кто помогает: «Казак на казака работать не может, а если кто беден, в нужде или в беде - по­ моги тайно, круг поможет явно. Открыто помогает только Войско»

(«Тайная милость», с. 181). Если давали помощь въявь, ее не брали, т.к. это, по словам Игната, «похвальба, душе пагуба да унижение бедного. Кто бед­ ного так-то унизит - бить плетьми» («Тайная милость», с. 180) .

Кроме этнографических сведений, предания дают богатый материал для лингвистов, для ЛАРНГ: в них зафиксированы многие слова, обороты речи, характерные для речи казачества Среднего Дона (в частности, для группы чирских говоров Волгоградской области). И хотя, по словам соста­ вителя сборника Ф.В. Тумилевича, фонетические и морфологические осо­ бенности говора некрасовцев в сказках и преданиях не отражены, всё же наиболее яркие черты проявляются. Причем одна из них - произношение [ф] как [х[ в окончаниях родительного падежа множественного числа имен существительных - весьма регулярна, отступлений от этого произношения в преданиях нет: гос)ох. предкох, старикох, атаманох, казакох, младет/ех, сынох, некрасовцех, среди туркох и т.п.. Заметим, что в настоящее время в современных чирских говорах это редкое явление, т.к. переход [ф] в [х, хв]

- черта, которая быстро утрачивается в южнорусских говорах ввиду того, что негативно оценивается современными диалектоносителями, восприни­ мается местным населением в качестве особенности, присущей старому диалекту, явно противоречащей общенародным нормам [Орлов, Кудряшо­ ва, 55-58] .

Обращает на себя внимание широкое употребление в преданиях диалектных глаголов, которые используются и в современных чирских го­ ворах. Прежде всего это глаголы гуторить, речь, играть (песни), возвертпться, идтить, слухать и их производные .

В частности, рассказчики преданий используют в своей речи только глагол гуторить ‘говорить, разговаривать, рассказывать’ и дериваты погуторить, нагуиюриться: Правду Некраса гутарил - с. 206. Мы уже тут на хуторе жили, когда нам бабушка Анна гутарила про рождение Некрасы (с. 141). Скажите атаману, что казаки-некрасовцы с Майноза пришли погуторить с ним (с. 193). Нагутарятся, а потом Игната ругают (с. 167). Лексема говорить встретилась один раз - в песне, которая приве­ дена в одном из преданий: Гребцы песенку поют Да разговоры говорят (с. 157) .

Полисемантический глагол бечь, имеющий в донских говорах значе­ ния ‘1) бежать; 2) быстро идти, торопиться; 3) ехать на чем-л.’ и производ­ ные (побечь, прибечь, выбечь, добечь, набечь, пробечь) часто употребля­ ются вместо общенародных литературных идти, бежать, ехать, скакать (на коне), плыть (на корабле) и т.п.: Побег изменщик на Дунай, побегли с ним и те смутьяны, что руку его держали. Прибегли они на Дунай. Побегпи с ним старики, женщины (с. 190). Побегли кораблем. Прибегли. Та волна добегла до корабля, разбила его (с. 197). Посажал Некраса народ на кораб­ ли и побег по морю (с. 157). Подходят до одной могилы, а из нее выбег конь и побег в село. Пробег он по селу - все село туман покрыл (с. 207-208). Иг­ нат с казаками сели на конь да побегли. Прибегли до князя (с. 145). А в это время набегли людоеды, убили двоих и съели (с. 194) .

Широко представлен в преданиях южнорусский вариант глагола ид­ ти - идпшть и дериваты: выйтить, пойтить, пройтипгь, уйппипь: От царизмы ушли да до царя иттить (с. 187). За станицу выйтить и то нель­ зя (с. 165). А жена, если муж обиду ей сделал, должна пойтить до атама­ на, сказать ему (с. 182). Завел нас в турецкую землю, ни пройтить ее, ни уйтить из нее (с. 167) .

Песни, как правило, на Дону играют, что отражено и в преданиях:

Песни мы играли все по обычаю, по потомству передавали их. Отцы наши гутарили про того, кто песни не играл: «Какой же ты некрасовец, раз песни не играешь!» (с. 141). Сыграла песню бабушка, стала дальше гутарить (с. 143). Про то песня играется (с. 162) .

Активны в речи рассказчиков глаголы возвертаться / возвернуться ‘возвращаться / вернуться’: У нас завет от Игната: «Возвертаться толь­ ко на Дон или на Кубань» (с. 218). Откуда Игнат уводил нас, туда мы и возвернулись (с. 219) .

Часто встречаются глаголы слухать ‘слушать’, выслухать ‘выслу­ шать’, наслухаться ‘наслушаться’, прислухиваться ‘прислушиваться’: Он все время слухал нашу беседу, а потом стал гутарить (с. 197). Все слухают (с. 176). На своем веку разное видала, от отцов и матерей много наслухалась (с. 141). Выслухают его, а потом круг шуметь начинает (с. 174) .

Начала она ходить по разным местам да прислухиваться, не скажет ли кто про какого чародея (с. 184) .

Менее частотны в преданиях глаголы заблукаться ‘заблудиться’ (Ходили, ходили, дней пять ходили да и заблукались. Дорогу на Майноз по­ теряли —с. 201), опрокинуться ‘проснуться’ (Рано утром людоеды опро­ кинулись, пошли на охоту - с. 203). ндравиться ‘нравиться’ (Только не ндравился Игнату Майноз - с. 190), схотеть ‘захотеть’ (Вот отчего, де­ точки, не схотел нас признать атаман города некрасовцех - с. 193), п о ­ ‘поздороваться’ (Влезли в шатер до Игната послы, поздо­ зд о р о в к а т ь с я ровкались, докладают - с. 148), повечерять ‘поужинать’ (Повечеряли, лег­ ли спать - с. 203) и нек. др .

Отмечаются в речи рассказчиков глаголы, которые возникли явно не на донской, а на «чужой» земле - в Турции, где жили некрасовцы.

Это гла­ голы т у р ч и т ь с я, п о т у р ч и т ь с я с общим значением - ‘ассимилироваться с турками; стать такими, как турки, принять их обычаи, обряды, речь и т.п’.:

Нам, деточки, уходить до своего языка надо. Не уйдем - потурчимся. Тур­ читься нам нельзя - такой завет от Некрасы (с. 188). А мы, если станем учиться в турецкой школе, потурчимся. Видишь, она, кровь-то русская, заговорила: турчиться не желают (с. 219) .

Значительно в меньшей степени представлены в преданиях диалект­ ные прилагательные, наречия, существительные .

Среди имен прилагательных наиболее частотны слова у м с т в е н н ы й ‘умный’ (Игнат-сударь - умственный казак - с. 152. Наши старые люди умственные, пустого не гутарили - с. 219.) и д о м о в и т ы й ‘занимающийся земледелием’ (Вся беда в домовитых! Они мешают настоящим казакам жизнь делать. Настоящий казак свой труд любит, он рыбалит - с. 217) .

Кроме того, встречаются прилагательные г л у п о й ‘глупый’ {мальчишка-то еще глупой был - с. 183), н е зн а е м ы й ‘незнакомый’ {П осле того они стали охрану держать, а незнаемых людей не допускали до Некрасы - с. 154), п о д м о р н ы й ‘гибельный, вредоносный’, и с е р д о в ы й ‘1) средних лет, сред­ него возраста; 2) простой, искренний’ в словосочетаниях п о д м о р н а я зе м л я, с е р д о в ы е к а з а к и : Пришли на Майноз, а земля там подморная. Кругом леса смертные, болото да озеро. Воздух тяжелый, климант плохой - с. 189 .

Кроме старого, кроме малого, одних только сердовых казакох 40 тысяч у него было - с. 199 .

Необычно употребление лексемы н е в л а д а н н ы й ‘не использованный ранее, новый’, характеризующей шашку: Тогда Игнат выхватил из ножон невладанную шашку да разрубил чёрную змею пополам (с. 191) .

Наречия т е п е р и ч а ‘теперь’ {Игната нет, мы теперича сами долж­ ны свою долю искать - с. 168), н е х а й ‘пусть’ {Нехай за тобой и твоим на­ родом смерть ходит! - с. 188) используются рассказчиками многих преда­ ний. Значительно реже отмечаются - д о м о н ь ‘домой’ {Отслужил, пришел домонь, сердце успокоилось - с. 223), п о п е р в а х ‘во-первых, сначала’ {Попервах, когда мы жили на Майнозе, турка в наши дела не мешался — с .

186), п о т о м ‘потом’ {Наши искали потом Игната с казаками, да не нашли

- с. 167), д ю ж е ‘очень’ {Дюже ему было удивительно - с. 225), р е з к о ‘бы­ стро’ {Ухватились они рука за руку и бегут резко —с. 204), в д в о х ‘вдвоем’ {Некраса остался с царицей вдвох —с. 198), о к р у г ‘вокруг’ {Сидят и видят

- округ все потемнело - с. 201) .

г Наречие о к р у г употребляется и в качестве предлога: Атаман посреди майдана сидит на стуле, старики округ него на скамеечках (с. 176). Похо­ дили округ озера казаки да ушли (с. 195) .

Среди имен существительных отметим в первую очередь лексему к р у г, которая фиксируется в каждом предании. Это естественно, потому что руководил всей жизнью некрасовцев именно круг, общее собрание ка­ заков: Всему голова - круг. На круг ходили все казаки. Исполнится парню 18 годох - он казак, должон ходить на круг (с. 173) Частотно существительное р ы б а л ь с т в о ‘рыболовство’, т.к. это был основной род занятий почти всех казаков (кроме домовитых, которые за­ нимались земледелием): Казакох-то по девять месяцев не было дома, на рыбальстве они, а женщины одни, всякий мог обидеть (с. 168) .

Часто употребляется выражение а т а м а н ы -м о л о д ц ы, служащее в ка­ честве обращения к казакам: Атаманы-молодцы, все славное Войско Ку­ банское, слухайте сюды: рубите лес, копайте ерики до озера, спускайте воду (с. 190) .

Реже встречаются в преданиях такие лексемы, как к у р о го д ‘1) хоро­ вод, 2) увеселительный сбор, вечернее гулянье молодежи’ (Идут люди по­ играть песни, поплясать в курагоде - с. 208. Прежде мы на масленицу, троицыну неделю водили за станицей курагод —с. 186), б у р л а к ‘неженатый казак’ (Женатые казаки становятся в круг наперёд, за ними бурлаки, а за бурлаками - женщины - с. 176), м о с к а л ь ‘уроженец или житель Централь­ ной России - как противопоставление казаку’ (Казакох-то меньше моска­ лей было - с. 152), л и м а н ‘низина, заливаемая вешней или дождевой водой’ {Разузнай, где на Кубани есть хорошее место, чтоб лиманы, камыши бы­ ли, птица, звери разные - с. 226). Единичны - к о в а л ь ‘кузнец’ (Отлили ко­ вали ядра и пули - с. 152), б а й д а ‘большая лодка для перевоза рыбы’ (Ко­ раблей, лодок, байд штормой разбило множество - 158), к о ч е т ‘петух’ (Где, чадушка, кочета взял? — с. 183), ч у ва л ‘мешок’ (Соберите в чувал разносветные зёрнышки - с. 192), з е н ь ч у г ‘жемчуг’ (Золота, зеньчуга, рубенох у них много —с. 197), д е в к а ‘девушка, женщина’ (Смотрите, девки, скажет, бывало, Иван Драный, —блюдите честь, тогда вам уважение бу­ дет - с. 182); выражение н а м о е й п а м я т и ‘при моей жизни; в то время, которое я помню’ (На моей памяти казаки жен не бросали в воду, а учить учили - с. 182) .

Ряд слов преобразовался грамматически в речи казаков-некрасовцев .

В частности, существительное дитя переоформляется по типичной модели среднего рода - д и т ё ‘ребенок, дитя’ (Не дал сына, отнял дитё от матери — с. 222), слово мужского рода шторм во всех преданиях выступает как имя женского рода - ш т о р м а (Народу больше погибло бы, как стали б в шторму спасать других - с. 158). Отмечается также форма ш т у р м а вместо литературной штурм (Сам я не бился, а разбойники мои штурму городу делали —с. 197). Существительное женского рода 3-го склонения церковь переоформлено в речи некрасовцев по типу имен 1-го склонения - церкви (У нас на хуторе поп Арталюн есть, он из дупакох, так он у нас в церкву нашу не пускает, еретиками называет - с. 158) .

Отметим также употребление предлогов об, до .

Предлог об употребляется для обозначения признака предмета по его количеству (В воротах стояч большой людоед об одном глазе, об одной руке, об одной ноге - с. 204) .

Предлог до употребляется в значении литературного предлога к: к кому-, чему-либо (Собирайся, сынок, пойдем до атамана — с. 184. Такой завет от Игната, чтоб мы в Расею до царя не возвертались —с. 197) .

Подводя итог, можно сказать, что предания, бытующие в среде того или иного субэтноса, того или иного сообщества, несмотря на появляю­ щиеся в них с течением времени изменения, художественный вымысел, привносимый тем или иным рассказчиком, тем не менее дают чрезвычайно богатый материал как для этнографов, так и для лингвистов, литературове­ дов, психологов. Обращение к такого рода преданиям помогает диалекто­ логу проводить сравнение традиционного и современного говора на одной и той же территории, позволяет выявить происшедшие в нем изменения .

ЛИТЕРАТУРА i Кудряшова Р.И. Специфика языковых процессов в диалектах изоли­ рованного типа (на материале донских казачьих говоров Волгоградской области). Волгоград, 1998 .

Орлов Л.М., Кудряшова Р.И. Русская диалектология: современные процессы в говорах. Волгоград, 1998 .

Орлов Л.М. Русские говоры Волгоградской области. Волгоград, 1984;

Сердюкова О.К. Лексика говора казаков-некрасовцев. Автореф .

дисс.... канд. филол. наук. Ростов-на-Дону, 1969 .

Сердюкова О.К. Словарь говора казаков-некрасовцев. Ростов-наДону, 2005 .

Тумилевич Ф.В. Сказки и предания казаков-некрасовцев. Ростовское кн. изд-во, 1961 .

–  –  –

НАИМЕНОВАНИЯ МИФОЛОГИЧЕСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ

В КОСТРОМСКИХ ГОВОРАХ КАК ИСТОЧНИК ЛАРНГ

(на материале произведений Е.В. Чесгнякова) Произведения костромского художника и писателя Е.В. Честнякова (1874 -1961), уроженца деревни Шаблово Кологривского района Костромской области, уже рассматривались в качестве источника для изучения се­ вернорусских говоров (Н.С. Ганцовская, Г.Д. Неганова, О.А. Образцова) .

Известно, что Е.В. Честняков любил народное слово и бережно относился к нему (см., напр., [Честняков]). Особую ценность его произведения пред­ ставляют для исследователей лексики духовной культуры. В данной работе рассматриваются выявленные в текстах Е. В. Честнякова диалектные слова наименования мифологических персонажей, которые входят в тематиче­ скую подгруппу «Демонология» Программы ЛАРНГ. Достоверность их установлена многими исследователями (Н.С. Ганцовской, А.В. Громовым, Р.Е. Обуховым, З.И. Осиповой, Е.В. Ярыгиной и др.), а также автором ста­ тьи во время экспедиции в Кологривский район .

Е.В. Честняков родился в семье часовенных старообрядцев, строго державшейся «старины». И.А. Серов, близко знавший художника, отмечал значение народной культуры в формировании его мировосприятия: «Ба­ бушка Прасковья и мать Василиса, как и все деревенские женщины, знали огромное число песен, сказок, былей и небылиц. Дед Самоха в долгие осенние и зимние вечера тоже не скупился на рассказы бывальщины... .

Ефим с жадностью все это впитывал в себя. Он искренне верил, что живут в доме лизуны и кикиморы, соседушко и домовые, что по лесу ходит ле­ ший» [Серов, 112]. Названия этих и других мифологических персонажей зафиксированы в произведениях Е.В. Честнякова, его записных книжках и письмах. Нами рассмотрены: 1) общее название нечистой силы (Л 5 001);

2) наименования некоторых мифологических персонажей - обитателей до­ ма и леса (Л 5 002, Л 5 004, Л 5 015, Л 5 016); 3) демонологический персо­ наж, встретившийся в романе-сказке «Сказание о Стафии - Короле Тетере­ вином» (Л 5039) .

Согласно рекомендациям О.А. Черепановой, обращенным к состави­ телям ЛАРНГ, для точной семантической и ареальной характеристики вы­ явленных мифологических лексем «недостаточна простая фиксация слова и его лежащего на поверхности, часто трудно уловимого значения» - необ­ ходим развернутый контекст, в котором в отношении мифологических об­ разов и понятий можно обнаружить «характеристики по всем основным параметрам: для демонологических персонажей это внешний облик, место и время появления и действия, функции, взаимоотношение с человеком, возможные трансформации образа, атрибуты персонажа...» [Черепанова, 32]. Таким образом, главная проблема при сборе материала для ЛАРНГ по теме «Традиционная народная духовная культура» заключается в принад­ лежности лексем одновременно к сфере языка и к сфере культуры .

Н.А. Архипенко пишет: «Такая двунаправленность единиц предполагает их характеристику с обеих указанных сторон: приведение лексемы в качестве ответа на вопрос, но сверх того еще и указания на наиболее важные фраг­ менты “свернутого” текста, как раз и представляющего культурную семан­ тику слова» [Архипенко, 96] .

Л 5 001. Общее название нечистой силы. В текстах Е.В. Честнякова обнаружены такие общие наименования нечистой силы, как нечистое и чудало. Из контекста следует, нечистое может унести че­ ловека, переместить по воздуху на большое расстояние (—Говорит так — ровно правду, не унесло ли нечистое? —подумали старики [Честняков, Ь, 100]). Чудало в словаре народно-разговорного языка Е.В. Честнякова «Жи­ вое поунженское слово» Н.С. Ганцовской толкуется как «чудовище, стра­ шилище» [Ганцовская, 86]. Р.Е. Обухов чудалом именует исключительно лесных существ [Обухов, 359]. Нами выявлено, что в текстах Е.В. Честнякова чудалом называются мифологические персонажи, которые обитают не только в лесу (И кажется Стафию —в лесу чудала ходят [Че­ стняков, Ь, 119]; А дальше она ходить боялась - волков и лесных какихнибудь чудалов [Честняков, Ь, 266]), но и рядом с человеком, в доме (А ко­ гда входит в чужие избы, побаивается чудалов разных, особенно где по­ темнее [Честняков, Ь, 252]) .

Чудо - еще одно общее название нечистой силы, которое зафикси­ ровано в текстах Е.В. Честнякова. Это общее наименование мифологиче­ ских персонажей, обитающих в доме (Боязно... Не взглянуть ли на двери из гобча... Пошла из избы... и кажется —чудо хватает сзади... и оглянуться боязно. Пошла торопливо крыльцом — чуда боится, рада, что вышла на улицу [Честняков, Ь, 257]) и хозяйственных постройках (Да эти [суседушка, кикимора, лизун. - Г.Н.] в гобчах живут, а в банях - чудо другое: рогалюшка да мохнатушка, - думает Одарья... [Честняков, Ь, 256]).

В послед­ нем примере называются демонологические персонажи, обитающие в бане:

рогалюшка и мохнатушка [Л 5 010. Персонаж в бане]. Чуда и чудала чудят­ ся и мерещатся (В бане что-то заторгатело... вздрогнула Одарья, чудит­ ся: небось лизун тут... суседушка... кикимора... [Честняков, Ь, 256]; Али это мне почудилось со встани? [Честняков, Ь, 260]; То же, если чудалов боишься, одному, пожалуй, и померещится [Честняков, Ь, 308]) .

Л 5 002. Мифологический персонаж, обитающий в доме; Л 5 004 .

Женский персонаж, обитающий в доме. В текстах Е. В. Честнякова выяв­ лены следующие наименования мифологических персонажей, обитающих в доме: соседушко (суседушко), домодедушко, кикимора, лизун .

Соседушко (суседушко) и домодедушко, как известно, - наименова­ ния домового. Р.Е. Обухов в комментариях к роману-сказке «Сказание о Стафии - Короле Тетеревином» Е.В. Честнякова дает следующие толкова­ ния этого персонажа: «соседушко» - «низший дух, очень обидчивый; днем отсиживается в разных углах крестьянской усадьбы, ночью может навре­ дить людям, если люди его чем-нибудь обидят» [Обухов, 358] .

По рассказам бабушки Е.В. Честнякова, этот демонологический пер­ сонаж обликом похож на кота: «...Соседушку видела ночью. Никого не было в избе. Тихо так. И слышу на голбце коло печки ровно шарготит чтото. Благослови, Христос, думаю... А сама на полатях лежала. Как поверну­ ла голову-то, а с брусу ровно кошак серый на пол-от легко скок...» [Руко­ писная книхка]. Соседушко имеет жену - к и к и м о р у. Они оба небольшие (Суседушков-то и кикимор этак чего бояться: в кулаке за­ жмешь... [Честняков, Ь, 308]), уже старые; кикимора - седая. Жили они в голбце, на подволоке и под подволокой; излюбленное место - под лестни­ цей, где всегда было темно и скапливалось много мусора .

Соседушко (домодедушко) по ночам «давит»: «А когда давит Сосе­ душко - спрашивают, к добру ли, или к худу, - рассказывала бабушка Е.В. Честнякова. - Я насилу спросила - язык не ворочается, вздохнуть не могу. “К добру”, - прошептал кто-то неявственно, чуть слышно...». Кики­ мора по ночам прядет, «ежели пряхи оставят, не благословясь, куделю...только шарготок стоит: шур-шур...» [Рукописная книжка] .

Названные демонологические персонажи связаны со скотом - живут «и на дворе у скотины». Соседушко ходит к лошадям («Ежели который лошадей любит - сена подкладывает да расчесывает, гладит»), кикимора к курицам («...на наседале куриц ощупывает. Когда керкают курицы ночью

-э т о Кикимора») [там же] .

Л и з у н - демонологический персонаж, который обитает в доме. У В.И. Даля лизун и суседко - наименования домового (Даль 1, с. 466). В «Ярославском областном словаре» указывается его место обитания: лизун (лизунко) - «домовой, живущий в подполье, под печкой и т. д. Ужо тя ли­ зун съест — так стращают детей» (ЯОС,. 131). Однако, как пишет О.А. Черепанова, слова домовой и лизун на одних территориях обозначают одно понятие, на других «могут быть расценены как наименования различ­ ных персонажей...» [Черепанова, с. 31] .

Именно это мы наблюдаем у Е.В. Честнякова. В его текстах отмеча­ ется, что лизун обитает не только в доме (Р.Е. Обухов комментирует: «Ли­ зун - низший домашний дух; живет за печью» [Обухов, 352]), но и в хозяй­ ственных постройках (А лизун жил за квасницей в трубе да в овине [Руко­ писная книхка]). Е.В. Честняков вспоминал, что, наслушавшись бабушки­ ных рассказов (Ты тогда про лизуна, / Что в трубе он, говори­ ла... [Честняков, а, 201]), искал лизуна в трубе: «...избяная труба выходила по стенке сбоку. Когда я заглядывал в трубу с голбца, там все была сажа и светилась, как будто черным лаком покрыто... Светилось сверху и слышно было в трубе у-у-у...» [Рукописная книжка]. Характерная особенность внешнего облика лизуна - язык, большой и «как терка». Большой язык у лизуна - чтобы «слизывать» запасы в доме (Домой Лизун пришел, муку сли­ зал овсяную, оржаную, пшеничную, лапшинную... Язык-от у Лизуна как терка»; «Большой язык. Большой...[Рукописная книжка]). Эти признаки лизуна - большой язык и «слизывание» съестных припасов - можно рас­ сматривать как основу нового образа, выделившегося из образа домового .

Л 5 016. Персонаж в лесу. Кологривский район - таежный край .

Этим можно объяснить значительное количество в текстах Е.В. Честнякова демонологических персонажей, обитающих в лесу: лесной {Не лесной ли на медвиде едет? [Честняков, Ь, 146]; Видно, лесной-де носил тебя, па­ ря... [Черепанова, 339]); лесной дедушко (А медвидь-де ровно бы похож на того, на котором приезжал лесной дедупико в Рябково к баушкеправильщице [Честняков, Ь, 330]; лесной дедушко седой, борода до полу.. .

[Честняков, Ь, 121], его одежда лесная да старая... [Честняков, Ь, 112]);

леший (Народ всяко толковали про парня, что не леший ли унес [Честня­ ков. Ь, 141]; В лесу не одну ночь начевал, а там, может, и лешие есть.. .

эти не суседушкам чета [Честняков, Ь, 308]); лешуг (А этот еще с лешугами разговаривает [Честняков, Ь, 332]); суседушко-медведушко (Было это ногу довел... и возил меня суседушко-медведушко к баушкеправилыцице... [Честняков, Ь, 121]); Ягая баба (А Ягая баба живет далеко за горами, за речками [Честняков, 167]). Также зафиксировано название Олений царь [Л 5 015. Главенствующий персонаж какой-н. области, сфе­ ры] (Прибыл Стафий в Оленье царство и стал хлопотать у Оленьего царя, чтобы отпустили домой Пахома [Честняков, Ь, 149]) .

Витер и вихор. По рассказам деда и бабушки Е.В. Честнякова, в ле­ су живут вшпер и вихор - персонажи, связанные природными явлениями;

«- Бауш, а что это в трубе-то? - Витер. - А где, бауш, он живет витер-то? - В лесу. - А какой он, бауш? - Дует... Все дует: у-у. - Какой он?

- Кто его знает... Вот Вихра видали. Сказывают, мужик бросил в него но­ жом, а Вихор-от нож и унес. Да... Мужик пошел в лес по лыку. Заблудился и видит: избушка вся во мху старая-престарая. Вошел, а там сидит какой-то и стонет - ножик из пяты вынимает и говорит: “Кто-то бросил в меня но­ жом, вот мне в пяту попал...” Мужик глядит и узнал-от свой нож. - Что ему сделал Вихор, бауш? - Мужик-от испугался, скорее и вышел» [Руко­ писная книжка] .

Согласно этнолингвистическому словарю «Славянские древности», вихрь, в народной метеорологии означающий «нечистый, опасный для лю­ дей ветер, результат действия и воплощение различных демонов», «осмыс­ ляется как злое, враждебное начало, связанное или с нечистой силой, или с различными нарушениями природных законов и ритуальных запретов»

(СД, 584). Для человека встреча с вихрем имеет губительные последствия (у него может появиться слабость, его может разбить паралич, он может потерять разум и даже умереть). Наименование этого мифологического персонажа зафиксировано в севернорусских говорах. Так, в «Архангель­ ском областном словаре» одно из значений слова вехор (вехорь, вёхорь .

вихорь) - «сверхестественное существо в виде сильного порыва ветра»

(АОС, 26, 111) .

Л 5 039. Какие еще мифологические персонажи и их наименова­ ния имеются в обследуемом пункте? По сообщению кологривского крае­ веда З.И. Осиповой, ее бабушка говорила о мифологических персонажах из леса, именуя их «козлоногие» (Насчет козлоногих я не знаю, как объяс­ нить, но в нашем понимании с детства еще - это лесные, с копытами и в шерсти, которыми нас пугали; Шли по ягоды, баушка говорила, чтобы не встретились лесные, козлоногие, молитвы читайте) .

В «Сказании о Стафии - Короле Тетеревином» Е.В. Честняков пред­ ставляет персонаж, обитающий в лесу - козлоногие (этот персонаж имеет еще два наименования: копытоногие, вахрашки). В главе XIX [Честняков, Ь, 273-286] дается его характеристика. Это мужской персонаж. Козлоногие имеют имена: Вахрамейка (Вахрашка, Бахромка), Корнюха, Мохирь (Махирька). Во внешнем облике выявляется сходство как с животным, так и с человеком. У вахрашек «ноги вроде бы овечьи», «с копытцами будто», а головы «ровно человечьи», правда, с рожками; «туловище, похоже, как у человека... и руки, уши большие... и пошевеливаются... продолговатые челюсти, как бы у овечек...». Между собой «переговариваются, будто почеловечески, и, похоже, блеют по-овечьи». Вахрашки не нуждаются в оде­ жде, потому что их тело покрыто шерстью. Ходят на двух ногах, бегают, «как козлы, прискакивают», могут лазать по деревьям. Живут под елкой, «под вискорем. Кое у кого есть и шалашки» Питаются летом травой («...щиплют руками и прямо ртом молоденькую траву»), ягодами и гриба­ ми; зимой - травой из-под снега, осиновой корой, лишаями с деревьев. По­ являются всегда днем, любят резвиться на лужайке, плясать, петь песни, играть на свирели («Один заиграл на какой-то забавной свирели, диковато и не совсем музыкально... Но душу трогала - вроде того, как ветер посви­ стывает в дупле без определенных интервалов, то выше, то ниже звуки, как придется. И, в общем, однообразно... и не только, что полутона... Главная разница в том, что ветер дует без такта, а здесь был ритм, такт... И вахраш­ ки приплясывали» [Честняков, Ь, 279]) .

В этом демонологическом образе нашли отражение черты мифоло­ гических персонажей, функционально связанных с пасущимся скотом. Так, козлоногие в романе-сказке Е.В. Честнякова оберегают пасущийся скот от волков. За это сосут молоко из вымени коров, жуют сено из стогов или, как зайцы, забираются в огороды за овощами («Они [волки. - Г.Н.] нас побаи­ ваются, - рассказывает вахрашка. - Как бы не мы, они и скотину-то вашу пришили бы. Ходим когда на кулигах, тоже щиплем траву, из вымя у коров живем - молока пососем. Небось, летом о воуках меньше слышно - нас побаиваются. А зимой нам неловко бегать по снегу... обрюхивает до зем­ ли» [Честняков, Ь, 285]) .

по От отношения человека к козлоногим зависит их расположение к нему. Так, вахрашкам нравилась Одарья - единственная жительница дерев­ ни Выскориха, которая не только «уж больно им показалась красива да на­ рядна», но и, главное, угощала их кашей, пирогами, лепешками и разгова­ ривала с ними. Герой романа-сказки Стафий, несмотря на то, что козлоно­ гие были настроены враждебно, доброжелательностью сумел вызвать у них симпатию к себе. Доверчивое отношение вахрашек к Кирюхе - одному из персонажей «Сказания...» - было встречено испугом и агрессией. Козлоно­ i гие рассердились, и только вмешательство Стафия позволило успокоить их освободить Кирьку .

Лесными и лешугами называл вахрашек Кирька. Одарья сначала также предположила, что это лесные, и потому испугалась их. Действи­ \ тельно, такие атрибуты, как рога и копыта, роднит их с лешим. Однако представленный Е.В. Честняковым персонаж не ассоциируется со злым духом, воплощением леса как враждебной человеку части пространства .

Скорее всего, вахрашки - это новый образ, основой для создания которого \ послужил известный в Кологривском районе мифологический персонаж «козлоногие». «Наверное, для того, чтобы дети не боялись их, как и Ода­ рья, ведь тоже живые существа, как и домовые, хозяева домов, - предпола­ 1 гает З.И. Осипова. - Домовых-то ведь почитали старые люди» .

Результаты исследования произведений словесного творчества Е.В. Честнякова с этнолингвистических позиций дают основание рассмат­ ривать тексты этого самобытного писателя в качестве источника для изу­ чения народной речи по теме «Традиционная народная духовная культура» I Программы ЛАРНГ .

ЛИТЕРАТУРА Архипенко Н А. О некоторых проблемах картографирования лексики ЛАРНГ по теме «Духовная культура» // Лексический атлас русских народ­ ных говоров (Материалы и исследования) 2005. СПб., 2005. С. 92-97 .

Ганцовская Н.С. Живое поунженское слово. Словарь народно­ разговорного языка Е.В. Честнякова. Кострома, 2007 .

Неганова Г.Д. Народное слово в произведениях Е.В. Честнякова (на примере сказки «Ручеек») // Проблемы фразеологической и лексической семантики: материалы Междунар. науч. конф. Кострома, 18-20 марта 2004 г. М., 2004. С. 246-249 .

Образцова О.А. Лексика по теме человек в кологривских говорах как источник ЛАРНГ (на материале произведений Е.В. Честнякова) // Лексиче­ ский атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2005 .

СПб., 2005. С. 97-101 .

Обухов Р.Е. Народно-разговорная лексика в романе-сказке Е. В. Честнякова о Стафии - Короле Тетеревином // Ч естняков Е.В. Сказание о Стафии-Короле Тетеревином: роман-сказка / сост. и авт. коммент .

Р.Е. Обухов. М., 2007. С. 347-360 .

Рукописная книжка Е. Честнякова № 3 // Костромской историко­ архитектурный и художественный музей, НФВ 557 .

Серов И. А. Все как в жизни. Кострома, 2001 .

Честняков Е.В. Е.В. Честняков - о русском языке и особенностях лексики своих литературных произведений. Черновик письма Максиму

Горькому // Ч естняков Е.В. Сказание о Стафии-Короле Тетеревином:

роман-сказка / сост. и авт. коммент. Р.Е. Обухов. М., 2007. С. 343-346 .

Честняков Е.В. а. Стихи // Г анцовская Н.С. Живое поунженское слово. Словарь народно-разговорного языка Е.В. Честнякова. Кострома,

2007. С. 199-215 .

Честняков Е.В. Ь. Сказание о Стафии-Короле Тетеревином романсказка / сост. и авт. коммент. Р.Е. Обухов. М., 2007 .

Честняков Е.В. с. Чивилюшко // Г анцовская Н.С. Живое поун­ женское слово. Словарь народно-разговорного языка Е.В. Честнякова. Ко­ строма, 2007. С. 167-169 .

Черепанова О.А. Ареальная характеристика лексического материала по теме «Духовная культура» и некоторые методы ее собирания // Школасеминар Лексический атлас русских народных говоров: тезисы. Л., 1990. С .

31-34 .

–  –  –

СВОДНЫЙ СЛОВОУКАЗАТЕЛЬ К СЕРИИ СБОРНИКОВ ЛАРНГ

(1992-2002) КАК БАНК ДАННЫХ ДЛЯ СЛОВАРЯ-КОММЕНТАРИЯ

К КАРТАМ ЛЕКСИЧЕСКОГОАТЛАСА РУССКИХ НАРОДНЫХ

ГОВОРОВ Составлению карт Атласа русских народных говоров предшествует многолетняя работа по собиранию лексики различных регионов, а затем ведется обработка по систематизации собранного материала по определен­ ной разработанной программе .

В процессе обработки материала высвечиваются не только пучки лексических изоглосс того или иного ареала, но освещаются проблемы диалектной лексикологии и лексикографии, диалектного словообразования, морфологии и т.д .

Плоды этой работы отражены в серии сборников, содержащих пуб­ ликацию материалов почти ежегодных конференций о ходе работы над Атласом русских народных говоров .

При подготовке сводного словоуказателя к сборникам количество диалектизмов, подлежащих занесению в этот словоуказатель, производит ошеломляющее впечатление: от полутора тысяч до трех с половиной тысяч в каждом сборнике попадает в предварительный реестр. Это живое, не за­ имствованное слово, немного фразеологии, топонимов, «множество суф­ фиксов, слов по ареалам, бесконечное число их семантических вариаций и тонких переходов от одной локальной зоны к другой», «сотни фиксаций слов в разных значениях из смежных ареалов», все это содержится в сбор­ никах ЛАРНГ. В книге «Введение в этнолингвистику» А.С. Герда эти свой­ ства расцениваются как факторы, способствующие ареальным этнолингви­ стическим работам [Герд, 1995,39] .

По выражению Т.И. Вендиной, анализ «поведения» языковых еди­ ниц позволяет выявить принципы номинации основных понятий русской языковой картины мира и «погрузиться» в ее глубины» [Вендина, 14] .

Что же это за лексика? При сплошной выборке диалектизмов, читая подряд статьи сборников, приходишь в изумление от лексического богат­ ства в современных, почему-то называемых вымирающими, диалектах .

Анализ этой лексики - от описания до обнажения «сокрытых смыслов», проникновения в «глубинные скрытые» следы взаимодействия языка и культуры» [Вендина, 13], многообразия новых словообразований, форм, терминологической детализации житейских реалий, отношений и т.д. убе­ ждает: язык диалектный не размывается, не исчезает, но усваивает из СМИ неологизмы .

В этом смысле и наш литературный язык исчезает в своей чистоте, он засорен неологизмами, а диалекты не исчезают, приспосабливая лексику литературного языка и сужая область понятия к требованиям узуса .

В Региональном этимологическом словаре (РЭС) гораздо больше, чем в общих этимологических словарях может быть уделено внимание формированию значений слов [Герд, 1994] .

М.В. Костромичева отмечает: «На наш взгляд, вынося данные на­ именования на разные карты, следует дать хотя бы минимальный этногра­ фический комментарий, отражающий изменения статуса переходного мо­ мента свадьбы в соответствии со времени его фиксации» [Костромичева, 104] .

«Тот факт, что эксгралингвистическая информация разного рода бы­ вает чрезвычайно важна для интерпретации лингвистического материала, понимается в настоящее время многими авторами... современный лингвис­ тический атлас, по справедливому замечанию М.А. Бородиной, является синхронным срезом, в котором как бы «опрокинута» диахрония» [Кручинина, 55] .

Таким образом, сводный словоуказатель является как бы справочни­ ком по региональной лексике, представленной в сборниках .

Достаточна ли карта для воссоздания картины бытования слова, если оно помещено в сетку карты ЛАРНГ? Ответ находим у авторов статей в сборниках .

«...полученный материал, который порой представляется случай­ ным, необоснованно включаемым в определенную тематическую группу, на поверку оказывается наиболее интересным по своему происхождению, символической значимости, «голая» же фиксация лексемы, особо обрядо­ вой, может привести, в лучшем случае, к недопониманию смысла ритуала, а в худшем —к потере слова, если будет сочтено, что для существования слова в обрядовом значении нет основания» [Костромичева, 105] .

«Городские» слова, тем более непонятные по своему корню, т.к. за­ имствованы из других языков, по-своему живут, по-своему осваиваются и специфически входят в систему лексико-семантических отношений, в па­ радигматику слов [Костючук, 13] .

Они (слова разного происхождения) с близкой семантикой иногда вступают в отношения конкуренции, результатом чего может быть появле­ ние новых значений, неизвестных материнским говорам. Каждая деталь, каждая мелочь получает свое особое наименование там, где зачастую для говорящего на литературном языке и не специалистам в данной области, казалось бы не имеется никаких существенных различий [Алешина, 172] .

При наличии дублетных форм собиратели не выявляют их соотно­ шение, поэтому становится нелегко определить, какая же форма является более частотной или более новой, а какая менее. Так, кроме общего наиме­ нования берёза, в говорах есть народные названия видов березы весёлки, глушйпа .

Есть удивительные наблюдения, которые наводят на мысль, что диа­ лекты не размываются под влиянием литературного языка и СМИ, а стара­ ются приспособиться к сосуществованию с литературным языком .

Вырабатывается своя терминология: самотряс - трактор, самоходка

- комбайн, самокат - велосипед, грузотакси - грузовик для перевозки людей .

Носители диалекта стремятся, чтобы семантическая структура слова была ясной. Поэтому при освоении слов иноязычных или содержащих в себе иноязычные элементы наблюдается тенденция к замене такого эле­ мента русским корнем [Грицкевич, 225] .

В сборнике Лексический атлас русских народных говоров (материа­ лы и исследования 1995) в статье «Сложные наименования, связанные с трудовой деятельностью человека (на материале псковских говоров)» Ю.Н .

Грицкевич замечает: «Носители диалекта стремятся, чтобы семантическая структура слова была ясной. Поэтому при освоении слов иноязычных или содержащих в себе иноязычный элемент наблюдается тенденция к замене такого элемента русским корнем». И приводится ряд примеров. Вот некоторые: «появление других видов техники на селе вызвало образование на­ именований сложными существительными с первым корнем сам- в значе­ нии «сам по себе, без посторонней помощи», что в какой-то исторический период отражало представления народа о новых механизмах (самокат и самокатка «велосипед», самотряс «трактор» {на самотрясе этом ехали)-, и еще некоторые примеры: грузовоз (товарный поезд), грузотакси (заме­ няющий автобус грузовой автомобиль) и синоним - душегубка {да не ав­ тобус, а грузотакси ходя, душегубка, вси мозги вытрете) и т.д. [Грицке­ вич, 225] .

Кстати, не только в диалектах, но и в городском просторечии у нас охотно подвергают насмешкам или стараются заменить навязанный ино­ странный термин, чуждый фонетической системе родного языка: на мой вопрос, как это называется (указываю на пейджер), рабочий-строитель от­ ветил: мы это зовем матюгалышк .

Но если какое-то книжное или иноязычное все же появляется в гово­ ре, то часто можно наблюдать, как оно приспосабливается к диалектным условиям - или сужает значение или развивает семантику соответственно потребностям лексико-семантических отношений .

Это отмечается в ряде статей. В упоминавшейся выше статье Л.Я .

Костючук приведена история французского заимствования gamache (gamaches), которое, попав на диалектную почву, изменило семантику, т.к .

стало обозначать реалию, известную носителям говора —высокие ботинки с длиной шнуровкой [Костючук, 1996] .

Вообще носители говора точно, можно сказать, терминологически точно обозначают ту или иную реалию. Женщина на ночь заплетает косу, которую завязывает какой-то тесемочкой, но она имеет свое терминологи­ ческое название: косоплётка. Всякое растение, листик того или иного рас­ тения, бытовые, хозяйственный инвентарь, инструменты - всё имеет стро­ гое наименование. Е.П. Осипова в статье «Типы передников и их наимено­ вания в Рязанском крае», перечисляя названия фартуков, так и определили, и совершенно справедливо, на наш взгляд, наименования фартуков - тер­ минами: «.. слова запои, занавеска, завеска - фартуки.. В ряде случаев мы столкнулись с составными терминами. Они двусловные..: добрая завеска, ряженая занавеска, сряженный фартук, запан празнишный, уборнай фартук» [Осипова, 198] .

Зададимся вопросом, достаточно ли размещения добытого опытным путем диалектизма для воссоздания картины бытования слова в системе диалекта? Ведь эти реалемы в сетке карты можно уподобить гербарию из засушенных цветов. Но, как следует из исследований описываемой лексики в сборниках, ясно, что в этом гербарии никак не отражены процессы разви­ тия семантических видоизменений, вариативности, корневой синонимии, соотношение дуплетных форм и процессы, протекающие на лексическом, словообразовательном или морфологическом уровне и т.д .

Короче, семантический потенциал реалемы, помещенный в сетку карты, не раскрывается, если не сопроводить его легендой, которая, по вы­ ражению Б.Н. Проценко, «являла бы собой уникальный этнолингвистиче­ ский документ» [Проценко, 70] .

О создании регионального этимологического словаря, его особенно­ стях, о проблемах ареальной этимологизации слов. [см. Герд, 1994] .

«Цель РЭС не столько абсолютная дальняя этимология слова, фор­ мы, сколько выяснение прежде всего того, как, какими путями, откуда и когда проникло то или иное слово в данный диалект», «...попытка выяс­ нить доступную историю слова позволяет в теме, связанной с культурным аспектом, материальной культурой сельских жителей, лучше понять и сами реалии, их роль в жизни человека и, в то же время, условия жизни человека в определенный период». «Сбор материала для Лексического Атласа рус­ ских народных говоров не предполагает таких изысканий, но если они про­ ведены, т.е. если параллельно с картографированием ведется работа по этимологии диалектных слов, то это оживляет употребление слова, объяс­ няет его вхождение в лексическую систему говора или говоров» [Герд, 1994,31] .

«Прав А.С. Герд, говоря, что с одной стороны «Основные методы создания РЭС - детальный ареальный словообразовательный и семантиче­ ский анализ слова», а с другой - «В РЭС гораздо больше, чем в общих эти­ мологических словарях может быть уделено внимание формированию зна­ чений слов» [Костючук, 12] .

Наконец, обратим внимание на статью И.П. Плюсниной, которая предлагает использовать «Материалы для словаря русского народного язы­ ка А.Н. Островского», который в 1836 году записывал главным образом лексику сельского хозяйства Костромского края с целью «лучшего изуче­ ния России» .

«Островский не просто называет реалии, раскрывает их значение, он дает развернутое толкование, создающее наиболее полное представление об этой стороне деревенской жизни» [Плюснина, 80] .

Материал Островского позволяет придать интерпретации карт исто­ рический характер, пишет И.П Плюснина, и предлагает привлекать в каче­ стве источника изучения диалектной лексики по программе ЛАРНГ твор­ ческого наследия деятелей XIX века .

Эта мысль кажется весьма плодотворной. Многие белые пятна могут быть закрыты путем привлечения толкования областной лексики, приве­ денной в художественных произведениях классиков, таких, напр., как Мельников-Печерский, который в романах «В лесах» и «На горах» широко использует нижегородскую лексику и к каждому диалектизму дает в ссыл­ ке обстоятельное толкование .

ЛИТЕРАТУРА Алешина Л.М. Наименования конопли на разных этапах ее созрева­ ния // Лексический атлас русских народных говоров (материалы и исследо­ вания 1999). СПб., 2002. С. 171-176 .

Вендта Т.И. Диалектное слово в парадигме этнолингвистических исследований И Лексический атлас русских народных говоров (материалы и исследования 1999). СПб., 2002. С. 14 .

ГердА.С. Введение в этнолингвистику. СПб., 1995 .

Герд А.С. Региональный этимологический словарь ИХ Всероссий­ ское диалектологическое совещание «ЛАРНГ-94». Тезисы докладов. СПб., 1994 .

Герд А.С. Спорные проблемы Регионального этимологического сло­ варя в свете лингвистической географии // Лексический атлас русских на­ родных говоров (материалы и исследования 1994). СПб., 1996. С. 29-31 .

Грицкевич Ю Н. Сложные наименования, связанные с трудовой дея­ тельностью человека (на материале псковских говоров) // Лексический ат­ лас русских народных говоров (материалы и исследования 1995). СПб,,

1998. С. 221-226 .

Костромичева М.В. О некоторых особенностях картографирования обрядовой лексики // Лексический атлас русских народных говоров (мате­ риалы и исследования 1999). СПб., 2002. С. 103-106 .

Костючук Л.Я. Работа над ЛАРНГ в системе исследования диалект­ ного слова // Лексический атлас русских народных говоров (материалы и исследования 1994). СПб., 1996. С. 10-17 .

Кручитша А.А.. Озерова Г.Н. Некоторые тенденции в развитии лин­ гвистического картографирования. // Лингвоэтнография. Л., 1983. С. 51-65 .

Осипова Е.П. Типы передников и их наименования в Рязанском крае .

// Лексический атлас русских народных говоров (материалы и исследова­ ния 1995). СПб., 1998 .

Плюсиина И.П. Лексика по теме «Трудовая деятельность» с пометой «костром.» в Материалах для словаря русского народного языка А.Н. Ост­ ровского (к вопросу об источниках ЛАРНГ) И Лексический атлас русских народных говоров (материалы и исследования 1999). СПб., 2002. С. 78-82 .

Проценко Б.Н О структуре степных кубанских говоров в Лексиче­ ском атласе русских народных говоров. // Лексический атлас русских на­ родных говоров (материалы и исследования 1994). СГ16., 1996. С. 17-19 .

Ю.Н. Грицкевич

ОТРАЖЕНИЕ СЕМЕЙНЫХ ОТНОШЕНИЙ В МАТЕРИАЛАХ

ЛЕКСИЧЕСКОГО АТЛАСА РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРОВ И В

ДИАЛЕКТНОМ СЛОВАРЕ

(на материале обследования псковских говоров в одном из районов Псковской области) Тематическая сфера «Семья, семейные отношения» отличается пре­ дельно высоким вовлечением других отрезков языковой действительности .

Семья была и остается одной из значимых ценностей в человеческой жиз­ ни, средоточием человеческого существования, а поэтому и трудовая дея­ тельность, и взаимоотношения с другими людьми, обществом и природой в определенной степени находят свое преломление в сфере семейных отно­ шений. Ярким свидетельством такой многоаспектности и многогранности указанной тематической сферы оказываются ответы-тексты информантов диалектологической экспедиции лета 2006 года. Ответ жительницы Печор­ ского района Псковской области Веселовой Зои Харитоновны 1932 года рождения на вопрос, большие ли раньше были семьи: «Ра’ньшы б ’ыли бальшы’и, а тепе’ ь м а ’ инькии. Р а’ р л ньшы па питна’ццать чилав’ ек ж ы’ и. На силе’ фсё б о’ ьшы бы ’ а: балыиа’ зимля’ была’, рабо’тать л л л я на'да была... Ацца’ забра’ и н е ’ цы, ж ы’ и с м а’тирью. Стал калхо'с, л м л пато’ шко’ а. Мы бы’ м л ли ня бага’ты. Атрабо’тала ф калхо’ зи ади ’ннаццать гот. С э ’ тава калхо ’за вы ’шла за ’ уш з де 'дам. У ра­ м ди ’тилий му ’жа жы 'ли, так пало ’жына бы ’ а. Как удава ’ ась, кто ла ’ л л дил, кто ни ла ’дил...»

Такое пересечение, наложение языковых фрагментов действительно­ сти делает понятным и оправданным (несмотря на использование во мно­ гом разноплановых языковых единиц, часто относящихся к разным языко­ вым дискурсам, например, фольклорных и собственно диалектных единиц) включение Программой ЛАРНГ (1, 86 - 100) в тему «Семья, семейные от­ ношения» вопросов, связанных не только с обозначением семьи и членов семьи, но и с номинациями разных сторон родильно-крестильного, свадеб­ ного и похоронного обрядов, что в какой-то степени дублируется и вопро­ сами Программы в пределах темы «Традиционная народная духовная куль­ тура» (Программа ЛАРНГ, 1, 110 -117) .

Диалектологическая практика студентов Псковского государствен­ ного педагогического университета нацелена на сбор материалов как для ПОС, так и для ЛАРНГ. Небезынтересным кажется сопоставление мате­ риалов собранных для ПОС и ЛАРНГ по одной теме в одном районе. Если тема «Семья, семейные отношения» в системе работы по составлению ЛАРНГ предполагает основательную, но периодическую (возможности диалектологической практики предполагают чаще всего работу с определенным блоком вопросов только в пределах одной экспедиции) работу по сбору материала, то при сборе материала для ПОС на данную тему студен­ ты специально не нацелены, но в силу значимости темы для информанта эта тематическая сфера широко представлена в материалах экспедиций практически каждого года .

В ходе сбора материала для ЛАРНГ (2006 г.), ПОС (экспедиции раз­ ных лет) или по специальным авторским тематическим Вопросникам (2006 г.) на качественные и количественные характеристики материала могут влиять различные факторы: несмотря на схожесть речевой ситуации, раз­ ные целевые установки определяют специфические правила общения с ин­ формантом и приемы получения информации. Работая по Программе ЛАРНГ, и собиратель, и информант сосредоточены на определенной теме, что, с одной стороны, позволяет полнее выявить лексический состав той или другой тематической сферы, с другой - форма постоянного диалога в вопросно-ответных формулах часто ограничивает речевую свободу инфор­ манта, и контексты в отдельных случаях имеют неразвернутый (ср. вопрос Программы Л 5198: торжество, посвященное крещению ребенка, и полу­ ченный ответ в Печорском районе: Э ’то кре’стьбины, я говори’ а.) или л формальный (ср. вопрос Программы Л 5271: процесс одевания невесты в день свадьбы и ответ информанта: Наряди’ть, наве’ ное.) характер.

Пол­ р нота лексико-фразеологического фонда отдельных тематических сфер при сборе материала для ПОС или по специальным Вопросникам в пределах одной экспедиции может казаться недостаточной, однако развернутые мо­ нологические высказывания информантов приобретают особую ценность:

контекстуальное окружение приобретает характер спонтанной речи, дается более точное и детальное описание реалии; к тому же в целом материалы ПОС и КПОС1 фиксируют диалектную речь на большом временном отрез­ ке .

Летом 2006 года материалы для ЛАРНГ собирались по теме «Тради­ ционная духовная культура», которая имеет пересечение с интересующей нас темой по многим вопросам. Остановимся на сопоставлении материалов (Печорский район) по теме родильно-крестильные обряды, полученных в ходе работы по Программе ЛАРНГ (ответы двух информантов, проживаю­ щих в Печорском районе) и выявленных методом сплошной выборки из ПОС и КПОС, а в отдельных случаях зафиксированных в ответах инфор­ мантов по Вопроснику .

Использованы материалы Картотеки Псковского областного словаря, хранящейся в Псковском государственном педагогическом университете .

–  –  –

Можно говорить, что собранный воедино материал для ЛАРНГ и ПОС - довольно объективная и полная репрезентация семейных отноше­ ний в говоре средствами разных уровней языка и речи (семантика единиц, устойчивые сочетания, структура предложений и т.п.), а также результат комплементаризма (взаимодополнения) информации, добытой посредством разных правил построения речевого общения. В подобных случаях количе­ ственная и качественная полнота материала позволяет более точно выявить национально-культурные традиции, стереотипы, социально-типические и индивидуальные оценки носителей диалектной речи относительно какоголибо фрагмента действительности, определить границы «культурной памя­ ти» через семантико-словообразовательные связи слова или его контексту­ альное окружение .

Родильно-крестильные обряды, несмотря на неоднозначное отноше­ ние к крестинным обрядам в разные периоды нашей истории, довольно полно отражены в лексическом фонде даже говора одного района, что оче­ редной раз подтверждает положение, что «языковое представление, отра­ жение мира построено на принципе пиков: вербализируются те концепты, которые представляются говорящему важными» [Почепцов, 111 —112] .

Родильно-крестильные обряды тесно связаны между собой в народ­ ной духовной культуре комплексом ритуальных действий, нацеленных на обеспечение дальнейшего благополучия новорожденного. В говоре Печор­ ского района обозначение процесса рождения передается не только с по­ мощью общеупотребительного слова роди’ть (ЛАРНГ, КПОС), но и лек­ семами добы’ть: А вот ня зна’ю, мсшады’е ско’ ки дабу'дут [детей] л (ПОС, 9, 96 - 97), вы’ одить: Няпро’ста вы ’ адитъ даро'стить трёх дяр р те'й (Вопросник, но ср. в этом же значении в материалах ПОС зафиксиро­ вано и в других районах (ПОС,6, 50)), где имеется указание и на направле­ ние движения плода при рождении, и на определенные трудности при ро­ дах .

Принимавшая роды повивальная бабка сразу после рождения ребен­ ка совершала магические действия (обход бани с заговором и т.п.) для обеспечения долгой жизни и здоровья новорожденному. То, что чаще всего роды принимались в бане, подтверждают и контексты: Павиту’ а ещё нах зыва 'ют, ана ’ ребёнка в ба 'не принима ’ет, но э 'та ещё сафсе ’ давно в м глухи’ дере’ х внях ани' бы'ли (ЛАРНГ). Обозначение женщины, принимав­ шей роды, дается не только через лексему повиту’ха, но и ба’бка. М ая’ ба ’бушка, а пато ’ и мая ’ мать ба ’пками были, ро ’ды выбира 'ли (КПОС) м и ба’бушка: Кагда’ внук наради’ си, крясти’ и, таг б а ’бушку и дари'ли л л (ПОС, 8, 125), подчеркивая и возникшее духовное родство (не случайно и в приводимых в специальной литературе заговорах повивальная бабка назы­ вает новорожденного внучком [Капица, 203]. В говоре есть обозначения действий повивальной бабки во время родов глаголами принима’ть (при этом возможна сочетаемость как принима’ть ребёнка (ЛАРНГ), так и принима’ть мать: Повит’ ха, зна’чит, маю’ мать така'я принима ’ у ла (ЛАРНГ), ба’бить: О'кала ради’ ба’бка ба’била (КПОС), устойчивыми хи сочетаниями выбира’ть р о ’ды (ПОС, 5, 111). Однако в материалах и ЛАРНГ, и ПОС, КПОС отсутствуют наименований действий повивальной бабки после родов, возможно, в связи с тем, что магические действия были и остаются закрытой темой .

Значимость смысла, заключенного в корневой морфеме род, предо­ пределяет огромное количество единиц с таким корнем для отражения са­ мых разных сторон родильного обряда: роди’ны ‘посещение женщины, родившей ребенка’: К о’ и ж е’нщина р о ’дя, то на ’да идти’ на ради’ны л праве'дать, спец бу’ ацку, спец скаваро’тку я и ’шницы (КПОС);

л р о ’женица (ЛАРНГ) и роди’ (КПОС) ‘женщина, родившая ребенка’ .

ха Ребенком, родившемся вне брака, носители говоров считают, вопервых, не имеющего отца: байстр’ к (ЛАРНГ), байстру’чка (ЛАРГ), боу гда’н (ПОС, 2, 67), богда’нов (ребёнок), (ПОС, 8, 169), богда’новна (ПОС, 2,67), де’вичий ребёнок (ПОС, 8, 169), безотцо’вщина (ПОС, 1, 156), безро’дный (Вопросник), где передается идея отсутствия отца или рода в целом; во-вторых, родившийся у невенчанных родителей: Ко'ли ради’тили не павенча’фшы, так и рабёнак беззако’нник. (Вопросник). Моральноэтические оценки рождения ребенка вне брака могут меняться со временем:

ср. Приняла’ грех, принимай и стыт [родила без мужа] (ПОС, 8, 18); Байстру'к, а дефка байстру'чка р а ’ныиы называ’ и, а тяпе'рь фсё равно’ л (ЛАРНГ) .

Идея рода, общности находит свое выражение и в наименованиях сироты: в системе номинаций можно увидеть противопоставление одино­ чества (сирота’, одино’чка (ЛАРНГ)) и присоединение к семье (взя’тка (ПОС, 3, 168), взя’ток и взяту’ха (ПОС, 3, 168), приёмный сын (ПОС, 3, 168), воспито’ныш (ПОС, 4, 176), испито’мка (ПОС, 13, 315), возвра­ щённый (ПОС, 4, 99) .

Крещение ребенка занимает особое место в народной духовной культуре. С одной стороны, это оберегающее священное магическое дейст­ вие, так как считается, что после крещения ребенок очищается от греха и входит под покровительство Бога: Креще’ние, перекре’стит, зна’чит, в в е ’ у ввести' к го ’споду Бо’ (ЛАРНГ). С другой - крещение ребенка не­ р гу сет в себе особый смысл продолжения и развития рода, т.к. создаются не­ расторжимые духовные связи, духовное родство между крестными родите­ лями и крестниками, кумами (Славянская мифология, 261 - 262)2. Это под­ тверждают и материалы, собранные в Печорском районе. Крестных роди­ телей, духовных восприемников, называют крёстная (мать, м а’тка) (ЛАРНГ), кресто’вая м а ’тушка (ПОС, 16, 145), крёстный (оте’ц) (ЛАРНГ), кресто’вый ба’тюшка (ПОС, 16, 145), подчеркивая возникаю­ щее родство и ответственность крестных родителей перед семьей крестни­ ка: Крёстная мать, ана' атве ’ тственна за ребёнка, е ’сли с роди ’телями што (ЛАРНГ). В народном сознании и сегодня можно найти приравнива­ ние кумовства к кровному родству, несмотря на ритуальность обряда кре­ щения (Славянская мифология, 263)3: Кум да кума', им ни за что нельзя’ жени'цца, зако'н тако’й... (ЛАРНГ). Примечательно, что церковный обряд крещения нашел свое отражение в лексическом составе говора в большей степени по сравнению с ритуальными действиями (песни, содержащие благопожелания, вынос каши и т.п.) во время торжества, посвященному кре­ щению ребенка (крести’ны (ЛАРНГ, ПОС), кре’стьбины (ЛАРНГ, ПОС, 16, 140)): Э'то купе’ля, и тебя’ в ней крести’ и (ЛАРНГ); Э ’то купе’ль, л там кристи’ и (ЛАРНГ); Там то’жа на'да знать, как р и ’ски дяржа’ть, л кагда'рабёнка с купе’ли падаю ’т (КПОС) .

Можно наблюдать в диалектном материале на уровне контекста пе­ ресечение двух понятийных сфер, на определенных временных отрезках Славянская мифология: Энциклопедический словарь. М, 2002. С. 261-262 .

3 Там же, с. 263 .

взаимоисключающих друг друга: Парте’йцам кряси’ дет ей не разреть шо’на (КПОС); Мать парте’йка ши ате’ц, и ни кристи’ (ПОС, 16, 141.) .

ли Обновление какой-либо «концептосферы русской языковой личности тесно связано с существенными изменениями в ее мировоззрении, с идеологиче­ ской ломкой, трансформацией когнитивного сознания, которое происходит на фоне и под влиянием реформатских преобразований в социальноэкономической жизни России» [Вепрева, 260] .

Таким образом, лексико-фразеологический состав говора наглядно подтверждает сохранение восприятия родильно-крестинных обрядов как способов через ряд ритуальных действий оградить от несчастий новорож­ денного и его родителей, а также расширить свой род через духовную связь с людьми, участвующими во многих ритуальных действиях. Такое пред­ ставление о значении кровного родства является неотъемлемой частью всех культур и коренится в универсальной оппозиции в народном сознании сво­ его и чужого .

ЛИТЕРАТУРА Вепрева И.Т. Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху. М., 2005 .

Капица Ф.С. Славянские традиционные верования, праздники и ри­ туалы: Справочник. М., 2001 .

Почепцов О.Г. Языковая ментальность: способ представления мира// В. Я. 1990. № 6, с. 111-112 .

–  –  –

Топонимы как источник информации о семантических, словообразо­ вательных, функциональных особенностях народной лексики могут слу­ жить дополнением ко всем разделам лексических карт ЛАРНГ. В данной работе мы вновь обращаем внимание на топонимы Костромской области по теме «Природа». В наших материалах, кроме рассмотренных нами ранее наименований на тему «Растительный мир», имеются топонимы, соответ­ ствующие теме «Ландшафт (рельеф, почвы, водоемы)» .

Обратимся к той части темы, которая содержит сведения о болоте, о забо­ лоченных местах. В костромской топосистеме имеют место топонимы (большей частью это микротопонимы), образованные на основе нарица­ тельных названий, связанных с темой «Болото». В наших материалах это названия: зыбу’н (ЛСЛ 415. Топкое место на болоте) — Зыб’ (а также » ун

–  –  –

Чаще приведенная выше лексика используется в составе словосоче­ таний типа Барское болотечко, Сосновое болото, Чистое болото и т. д .

В данном случае географические названия расширяют границы даваемой топонимами информации, тема “ Болото” дополняется сведениями, кото­ рые могут быть зафиксированы в других темах .

Самой многочисленной является группа топонимов, образованных на основе названий поселений, рядом с которыми находится болото или заболоченное место, напр.: д. Юрово - Юровское болото (Кадыйск.) д .

Исаковское —• Исаковское болото, д. Новосельское — Новосельское бо­ лото (Красносельск.), д. Дьяконово — Дьяконовское болото, д. Редково — болото Редково (Парфеньевск.), д. Дуричи — Дуричское болото (Октябрьск.), д. Буртасово —* Буртасовское болото, д. Михайловское — Ми­ хайловское болото (Судиславск.) и т. д .

Рассматриваемая тема прослеживается и в самих названиях поселе­ ний: д Солотавка (Буйск., “ на топком месте” ), д. Заболотье, д. Подболотье, д. Болото, д. Болотово (Судиславск.), с. Лядово (Вохомск.), д. За­ болотье (Пыщугск.) и т. д. (наиболее часто употребляется ойконим Забо­ лотье, такое название имеет несколько поселений даже в пределах одного района); а также и в названиях других объектов (лугов, покосов, полей и т .

д ): поле Подболотье (Кологривск ), луга Кочковатик, луга Ключевина, покос Мокрые, урочище Левакинское Болото, урочище Ключейское Бо­ лото (Солигаличск.), покос Солотная, место у реки Ключевина (Суди­ славск.), ямы Болотце, покос Болотная (Шарьинск.), лес Моховик (Чухломск.) и т. д. В качестве наименований болот используются и названия рек, рядом с которыми они находятся: р. Синица — болото Синица (Макрьевск.), р. Тиновица — Тиновское болото (Кадыйск.) и т. д .

Превалирующей является и лексика, дающая характеристику внеш­ нему виду болота, особенностям заболоченности: Ржа’вчина - ‘ржавое болото’ (Антроповск), Сырь - ‘сырое место, с родниками’ (Вохомск.), бо­ лото Кочковатики - ‘болото с большим количеством кочек’, Чистое бо­ лото, болото Чистое плёсо, болото Медвежий рукав (Кадыйск.), Малое болото (Буйск.), болото Круга’ - ‘имеет круглую форму’ (Костромск.), Чистое болото (Октябрьск.), Чистое болото (Поназыревск.), Большое болото, Светлое болото, Мокря’ево болото (Шарьинск ), Красное боло­ то, болото Мокро’веко, болото Мокрое, болото Озерки’ (Солигаличск), болото Сырь (Вохомск), болото Тону’чее (Макарьевск.), болото Леди’нка (Судиславск.) и т. д .

Многочисленны названия, каким-либо образом связанные с челове­ ком (чаще для образования топонима используется имя или фамилия чело­ века): Барское болотечко (Антроповск.), Марьина лядина, Татарское болото (Кадыйск.), Сашкино болото (костромск.), Ванюшкино болотечко, Дьяконово болото, Мухино болото, Матвеево болото (Октябрьск.) и т. д .

Значительно количество топонимов, образованных на основе лекси­ ки, которая характеризует местоположение болота: Среднее болото (Буйск.), Ближнее болото, Дальнее болото, Медвежий угол (Кадыйск.), Заднее болото, Ближнее болото (Судиславск.), болото Стометровка (Поназыревск.) и т. д.; в том числе расположение болота по отношению к каким-либо объектам (о таких объектах, как поселение, река, говорилось выше): Заполицкое болото - ‘болото находится за полем’ (Антроповск.), Под-Тёмной глиной (Кадыйск.), Подлесновское болото - “ под лесом” (Солигаличск.), Загорово болото “ за горой” (Красносельск.). Имеют ме­ сто и наименования, в основе которых лежит название объекта, находяще­ гося на болоте, напр.: Серый камень (Кадыйск.) .

Повсеместно для наименования болота используются названия, свя­ занные с религией: Святое болото (Судиславск., Солигаличск. и др.) наиболее часто употребляемое название; Никольское болото - “ была цер­ ковь Никольская (Солигаличск.)” и т. д .

Некоторые из зафиксированных нами топонимов имеют связь с рас­ тительным и животным миром: Сосновое болото (Буйск.), Цветочное бо­ лото - “ в изобилии росли жёлтые цветы” (Красносельск.), болото Кра­ пивница (Парфеньевск.), низкое, заболоченное место Лягушечник (Ка­ дыйск.), Журавлиное болото (Поназыревск.) и т. д. —таких наименований меньше .

Незначительно количество топонимов, указывающих на деятель­ ность человека: Берёзовское болото - “ здесь берёзы пилили” (Антро­ повск.), болото Караиха - “ связано со словом карать” (Шарьинск.), болото Торфа - “ добывают торф” (Судислсвск.); на “ историю” болота: Горелое

- “ когда-то горело”, Жжёное болото - “ горело дважды” (Кадыйск.) .

Превалирует лексика, явившаяся результатом лексико­ семантического способа образования. Путем перехода нарицательных имен в имена собственные образованы такие наименования, как Болото, Бо­ лотце, Болотечко, Болотина, Болотинка (повсеместно) и другие наиме­ нования, указанные выше. Продуктивен суффиксальный способ образова­ ния (Сосновое, Барское, Жидовское и т. п.). Некоторые названия образова­ ны приставочно-суффиксальным способом (Подлесновское, Заполицкое, Загорово и т. п.). Самыми распространенными, как указывалось выше, яв­ ляются топонимы, образованные на основе словосочеланий, а также много­ численны наименования в предложно-падежной форме (За-Лесом, ЗаПолем, У-Камня и т. п.). Безусловно, интересны метафорические названия и наименования, основанные на сравнении {Глаз, Штаны, Карман, Рукав, Коврижка, Кринка, Подкова и т. п. - места в болотах) .

Проведенные нами исследования показали, что сведения топонимии подтверждают и расширяют знания об основных особенностях лексической системы говора. Топонимический материал, позволяющий выявить осо­ бенности диалектной лексики определенного региона, может быть исполь­ зован как комментарий при ответах на вопросы многих пунктов Програм­ мы ЛАРНГ .

–  –  –

“Диалектные словари русского языка конца XIX - нач. XX в. пред­ ставляют значительное достижение в области русской диалектной лексико­ графии. Их создание совпадает с начальным периодом русской диалектоло­ гии, когда еще отсутствовала классификация русских говоров, не были вы­ явлены основные характеристики их групп, а описание отдельных говоров только начиналось” [Сороколетов, Кузнецова, 205] .

В ряду подобных словарей исследователи называют такие известные словари, как Словарь областного архангельского наречия в его бытовом и этнографическом применении О.А. Подвысоцкого (СПб., 1885), Словарь областного олонецкого наречия в его бытовом и этнографическом приме­ нении Г.И. Куликовского (СПб., 1898), Материалы для объяснительного областного словаря вятского говора Н.М. Васнецова (Вятка, 1907), Смо­ ленский областной словарь В.Н. Добровольского (Смоленск, 1914), Рыбо­ промышленный словарь Псковского водоема И.Д. Кузнецова (Пг., 1915), а также Словарь областного вологодского наречия в его языковом и этно­ графическом отношении П.А. Дилакторского, в то время остававшийся неопубликованным (Вологда, 1902; рук. в ИЛИ РАН шифр № 35. Л), а ны­ не изданный и введенный в научный оборот (Словарь областного вологод­ ского наречия. По рукописи П.А. Дилакторского 1902 г. Издание подгото­ вили А.И. Левичкин и С.А. Мызников. СПб.: Наука, 2006) .

Несомненным достоинством словарей конца XIX - начала XX в .

явилось отражение в них фонетических и грамматических особенностей русских говоров указанного периода. Кроме того, все диалектные словари этого времени в той или иной степени включали этнографические материа­ лы. “Этнографизм диалектных словарей сказывался в широком примене­ нии развернутых толкований значений слов энциклопедического типа (особенно в словарях А.О. Подвысоцкого и В.Н. Добровольского), а также во включении в словник общенародных слов с целью приведения при них каких-либо этнографических сведений; таковы, например, статьи на слова борода, вода, забор, карбас, пропой, смотрины и т.д. в словаре О.А. Подвысоцкого, статьи на слова баня, барин, благовещение, волк, волна, вяз, галавня, головушка, змия, змей, коровой, медуница, омут и др. в словаре В.Н .

Добровольского. Комплексность задач, стоящих перед диалектными слова­ рями, отвечала требованиям науки того времени, объяснялась недостаточ­ ной разграниченностью языкознания и этнографии” [Сороколетов, Кузне­ цова, 208-209] .

Не утратили своей значимости словари рубежа XIX-XX вв. и в на­ стоящее время. Вместе с тем следует заметить, что в конце XX - начале XXI века также появились словари, имеющие большую ценность для со­ временных исследований: Словарь русских народных говоров (СРНГ), Псковский областной словарь с историческими данными (ПОС), Словарь брянских говоров (СБГ), Словарь вологодских говоров (СВГ), Словарь ор­ ловских говоров (СОГ), Словарь смоленских говоров (ССГ) и многие, мно­ гие другие .

“Языковеды-словарники, как не кто другой, могут выяснить, какую большую ценность представляют словари. Если о ДАРЯ в отчете о конфе­ ренции 1944 г. писали, что это национальное достояние, которое известным образом через языковые номинации закрепляет разнообразные сведения о реалиях быта, деятельности (умелый читатель понимает скрытые в карте сведения и оценивает условно отображаемое), то лексикографический труд в не меньшей степени - национальное достояние, которое описывает на­ родное слово и за которым стоит богатство картотеки с опытом и трудом не одного поколения собирателей” [Костючук, 25] .

Для исследования топонимов исключительно большую ценность имеют экстралингвистические факторы, поэтому анализ топонимического материала “позволяет выяснить основные принципы топонимической но­ минации и установить объем топонимической лексики и ее характер” [Матвеев, 194] .

Однако в ряде случаев точное значение апеллятива установить не представляется возможным, так как в разных говорах слово может иметь различные значения .

Довольно часто местные географические термины способны стано­ виться основой для топонимов. В таких случаях знание значений исходных апеллятивов значительно облегчает процесс этимологизации имен собст­ венных .

“На возникновение и изменение местных названий влияют геогра­ фические обстоятельства, а именно - общий характер местности (лес, лесо­ степь, степь, озерные, горные области, речные долины, прибрежья морей и пр.) и различные природные качества того или другого отдельного местно­ го объекта. Большую роль в образовании того или другого типа местных названий играет частая повторяемость одного и того же природного объек­ та с одинаковым характером” [Попов, 152] .

Топонимия и микротопонимия Смоленской земли сохранила множе­ ство древних названий, в которых отражены особенности рельефа, терми­ ны бытовавшего некогда на данной территории подсечно-огневого земле­ делия, черты, свойства, качества национальной духовной культуры и мно­ гое другое .

Рассмотрим названия болот и болотистых мест Смоленского края, отразившиеся в топонимах и микротопонимах, которые выявлены нами в памятниках письменности XV1I-XVIII вв., а также сохранились в совре­ менных именах собственных населенных пунктов .

В смоленских говорах представлен следующий репертуар лексем с общей семантикой “болото”: алее, альсавина, амшара, амшарина, амшарка, аржавение, аржавец, аржавинье, аржавище, аржавна, аржавление, аржавлина, багно, богать, болотина, бохот, бучило, гать, дрыжина, дрыч, дрыча, дрычина, дрюзга, дрягва, дрягвина, дрягиль, дыхалица, заболонь, заболонье, затопина, коржавенье, мох, моховина, мочеви­ на, мочижина, мочило, мошок, мшара, мшарина, мшарище, мшина, ржавень, ржавенье, ржавец, ржавина, ржавица, ржавчик, ржавчина, ржетопина, рясина, рясинка, слана, Соломина, твань, тварь, тонина, топище, топость, трясучка, тынь, тыня, тынница .

Такое разнообразие названий болот объясняется, во-первых, тем, что смоленские земли, особенно в северо-западной их части действительно сильно заболочены, во-вторых, тем, что в названиях передаются опреде­ ленные этапы формирования болот, процессы их появления, образования или, напротив, зарастания, высыхания, исчезновения, в-третьих, тем, что болота имеют определенное хозяйственное значение в жизни сельских жи­ телей (заросшие болота постепенно превращаются в луга, пригодные для сенокошения; моховые болота обильны ягодами; торфяные болота пригод­ ны для торфоразработок и т.д.) .

Смоленские ученые-географы также указывают, что болотоведче­ ские термины “характеризуются наибольшим разнообразием среди всех остальных терминов. Это связано, прежде всего, со стадийностью развития болот, процессами их зарастания и переходом одного типа в другой. На самой ранней стадии развития, когда болото труднопроходимо, оно обо­ значается термином “топь” и его однокоренными аналогами (потопа, потопель, потопеча, потопля). Топкие места, временно заливаемые талыми и дождевыми водами, - водотоплями. Почти во всех районах области си­ нонимами топких, но сравнительно проходимых болот выступает дрегва (дрехва) и ее дублеты типа драчевина, дрить, дряжна, а также дыхала, дыхаль. Реже болота вышеназванного вида прозываются багной, болоти­ нами, вязями, пучами, тванями. Для обозначения болот, образующихся на месте растительных сплавин над глубокими местами озер, распростра­ нены местные термины верь {вервь), зыбь, трясина, шатальня. Открытые водные пространства на болотах называются озерками, блестками, стремнинами, окнами, а более глубокие из них - бездонами, мелковод­ ные и чаще всего с вязким дном - бучами, бучилами “[Кремень, Махотин, 421] .

Судя по примерам, приведенным в Словаре смоленских говоров, со­ вершенно непроходимым местом была тынь “трясина” : “Тынь ты ни пралезиш, будиш топнуть, там ?пынивыя места. Смол. Пенесна”. “Ступаиш, а тынь пирит табой пъдъмащца, как падушка, а если прърываицца пъд ныгами, то лажысь и хвытайся за што можыш, а то прыпал. Х.-Ж. Хлопово” (ССГ, 10, 218). Примерно то же обозначали тынница, тыня. “Пирихадил пъ клаткъм у балоти и у тыннщу пупау. Смол. Сумароково”. (ССГ, 10, 218). “Я хатела на тыню прайдить. Дух. Верешковичи.” (ССГ, 10, 218) .

Топкое место, трясину обозначали и словами багно, бучило. “Там такоя багно, што никак ни прайдеш. Рудн. Шубки” (ССГ, 1, 100). “Нъ Пятроуским имху такоя бучила ёсь, што аттуль ни разу ня выбирисся .

Там много у стърину утапилъся. Вел. Селезни” (ССГ, 1, 302) .

Труднопроходимое, топкое, болотистое место называли дрыжина, дрыч, дрыча, дрычина, дрюзга, дрягва, дрягвина, дрягиль, дыхалица, затопина, тонина, трясучка. Контексты также свидетельствуют о том, что места эти были очень опасные: “ Дрыжына ета никъгда ни зътягивъицца, и зимой maxt утъпали. Дух. Троицкое” (ССГ, 3, 148). “Ета балота такоя, дрыч, иде зимля калышыцца, а нывярху выда. Смол. Сыр-Липки” (ССГ, 3, 148). “Там дрыча тыкая, нялесъ туды — зысасеть выдяной. Смол. Бабни” (ССГ, 3, 148). “Карова как пупадеть у дрычину нъ балоти, тък яе въжжами тянуть. Дух. Загусинье” (ССГ, 3, 149). “Нискыя балота, прайдить ни­ как нильзя: дрягва засасывыитъ. Поч. Даньково” (ССГ, 3, 149). “Мы гово­ рим дрягвина, тапина, топкыя места. Росл. Макшеево” (ССГ, 3, 149). “Ни хади к болоту, пагибниш в дрягили. Гаг. Курцево” (ССГ, 3, 149). “ Дыхълица, как балота, почва къчаицца, нихто ня едить туды. Мон. Путятино” (ССГ, 3, 158). “У той затопины конь прыпал. Х.-Ж. Игоревская” (ССГ, 4, 121). “У нас у тэй тыпине конь затоп, и ни спасли никак усей дяреуний. Кард. Бельчевицы” (ССГ, 10, 191). “Здесь трясучка, прайти нильзя. Поч. Асташково” (ССГ, 10,211) .

Многие из перечисленных местных географических терминов обра­ зовали топонимы или микротопонимы: д. Бохоново (15170, 227 об.), п. Бохоново (15171, 45 об.), п. Бохоново (15174, 693 об.), п. Проваленое (15177, 523), п. Тросливое над рекою тою ж (15175, 143 об.), мох Тресливец (15171, 324 об.), п. Проваленая (15175, 330 об.), речка Дряжна (15176, 165 об.), п .

Богновец (2/104, 3, 1), п. Дрыжалова (Пр.-р. кн. Б.-Д. м.,), д. Дыхлова (Пр.р. кн. Б.-Д. м.). Назовем также наименования современных деревень по данным Справочника административно-территориального устройства Смо­ ленской области: д. Дрягили (АТУ, 175), д. Дряголовка (АТУ, 175), д. Дыхлово (АТУ, 179), д. Дьмахи (АТУ, 179) .

Обычное болото, непросыхающее сырое место, часто уже заросшее травой, называли словами алёс, богать, оолотвина, болотина, бохот, заболонь, заболонье, гать, коржавенъе, мочевина, мочижина, мочило, рясина, рясинка, солотина, твань, тварь, топище, топость, топоть .

Ср.: “Я хадиу черис алее у школу.С мол. Столыбино” (ССГ, 1, 70). “Лес сто­ ить у балотвины. Мон. Карлово” (ССГ, 1, 217). “У бълатини выда сто­ ить. Сыч. Минино” (ССГ, 1, 217). “В бохъти водюцца дикии вутки. Рудн .

Казимирово” (ССГ, 1, 239). "У забълыни магеть и чилавек зывязнуть. Дор .

Болдино” (ССГ, 4, 38). “Черт гать ни пройдет сичас. Ерш. Ржавец” (ССГ, 3, 20). “Етъ ж надо, у самых Мыргах косили, а туды попробуй дыбяги! И пить там нейди: анно кыржавиння. Красн. Зверовичи” (ССГ, 5, 79). “Ял духъу день явирю у мъчавини нырвали” Смол. Пенеснарь (ССГ, 6, 113) .

“Раньшы сыбяремся с деукыми и пойдём у мачижину у клюкву. Смол. Гущино” (ССГ, 6, 114). “Кони нъпились у мочили. Рудн. Скубятино” (ССГ, 6, 114). “Ня иди ты туды, там дужа быльшая рясина. Росл. Грязенять” (ССГ, 9, 156). ‘''Клюква у лясу ны рясинки растеть, ва мху. Дух. Озерный” (ССГ, 9, 156). “Салотину косють пъ калена мокрый. Я рц” (ССГ, 10, 77). “У твани расли ягыды: дурницы, клюквы, брушницы. Поч. Хмарское” (ССГ, 10, 172). “Бывала, угонит у балота свинней, ины паделыють ямки и ляжуть у ету тварь. Поч. Даньково” (ССГ, 10, 172). “Па восини пойдем у топища за клюквый. Смол. Сметанино” (ССГ, 10, 191). “Там были болоти­ ны, ямки, лашшина топкыя — топысь. Угр. Петришево” (ССГ, 10, 191) .

“Туды ни хадитя, деуки, там топъть. У прошлым годи сасецкий мальчонка упау —чуть ни ут опу ей. Мон. Раевка” (ССГ, 10, 191) .

Рассмотренные местные болотные термины послужили основой для следующих топонимов: сц. Болотово (114/1, 35, 5 об.), п. Заболотье (1355/1, 1440, 11), д. Болотня (1355/1, 1470, 89), д. Заболотье (там же, 89 об.), д .

Гатчина (там же, 89 об.), п. Гать (там же, 89 об.), д. Коржавино (Пр.-р. кн .

Б.-Д. м.), рч. Рясна (114/1, 35, 5 об.), Рясное болото (114/1, 35, 13 об.), полуречка Рясна (114/1, 35, 18 об.) .

Кроме того, в настоящее время отмечаем такие названия деревень: д .

Альсы (АТУ, 110), д. Богаево (АТУ, 126), д. Болотино, д. Болотовка, д. Бо­ лотово (АТУ, 128), д. Бохот (АТУ, 132), д. Гатино, д. Гатище, д. Гатчино, д .

Гатьковка (АТУ, 154), д. Заболонье (АТУ, 187), д. Коржавино, д. Коржани (АТУ, 220), д. Мочары, пос. Мочевище, д. Мочулы (АТУ, 268), д. Рясино, д .

Рясно, пос. Рясье (АТУ, 324) .

Очень часто поверхность болота покрывает бурая пленка, которую в гово­ рах называют ржа, ржавенье, ржавец, ржавиха, ржавица, ржавца, аржа, аржавение, аржавец (ССГ, 9, 132-133). Соответственно и сами болота, покрытые такой пленкой, могли называться ржавень, ржавенье, ржа­ вец, ржавина, ржавица, ржавчин, ржавчина, ржетопина, а также аржавение, аржавец, аржавка, аржавление, аржавлина. В большинстве случаев такие болота были труднопроходимыми или непроходимыми во­ обще, о чем свидетельствуют контексты. “Ржавинь —места гибучия. Станиш нъ зямлю, а там трясецца усё, шавелицца. Вел. Лемеши” (ССГ, 9, 132). “Мы у ржавинни ваду ни бярём: ина там зыстыялысь. Красн. Викто­ рово” (ССГ, 9, 132). “Ржавец - ста иде выда ржавыя, у балоти. Клали го­ рох для кралий красить у ржавец. Дор.” (ССГ, 9, 133). “Ни хади нъ ржавину.топка там. Красн. Бубново” (ССГ, 9, 133). “Болота такоя нъзываицца ржаучик. Каришнивый цвет вады у етих балот. Росл. Цыгановка” (ССГ, 9, 133). “Тута у низини ржавица, выда там ржавыя, мутныя. Красн. Рахово” (ССГ, 9, 133). “Зъбрядуть кони у ржатопину, тъкусей дяреуний ня вытиниш. Дем. Заборье” (ССГ, 9, 133). “Иди луччи па верхний дороги к кладбишшу. А то если па нижний вдоль речки пайдеш, в аржавиння улезши и нох ня вытиниш. Росл. Старое Васино” (ССГ, 1, 84). “К самым усадьбъм пътхадиу аржавиц, ета ш топкъя места, а сверху въда дажа краснъя .

Дух. Андроново” (ССГ, 1, 84). “У лясу бывайте аржауления. Въда у ём мутнъя, буръя. С яго пить нильзя. Угр. Асеевка” (ССГ, 1, 84). “Нъ аржавлини много иру растёть. Дух. Верешковичи” (ССГ, 1, 84) .

Довольно много топонимов и микротопонимов, образованных от указанных выше апеллятивов, находим в памятниках смоленской деловой письменности: д. Ржавец (15171, 581), рч. Ржавка (15171, 101), рч. Ржавец (15175, 244), д. Ржавец (15176, 247 об.), сц. Ржавец (113/1, 210, 19), сц. Аржевицы (1355/1, 54/1487, 48), сц. Ржавец (1355/1, 1440, 22). Еще больше подобных топонимов по данным АТУ: д. Большая Ржава, д. Малая Ржава, д. Ржава, д. Ржавенье, д. Ржавец, д. Новый Ржавец, д. Старый Ржавец, пос .

Ржавец, д. Новая Ржавка, д. Старая Ржавка, д. Ржавцы, д. Ржавы, пос. Ржев (АТУ, 319), д. Аржавеч, д. Аржавитино, д. Аржавицы, д. Аржауховка, д .

Арженики (АТУ, 113) .

На Смоленщине очень много болот, поросших мхом, причем многие из таких болот со временем могут зарастать, становиться полянами, на ко­ торых произрастают различные ягоды: клюква, брусника, голубика и др .

Для обозначения моховых болот, топких мест, поросших мхом, использу­ ются следующие местные географические термины: мох, моховина, мо­ шон, мшара, мшарина, мшарище, мшина, амшара, амшарина, амшарка .

“Зъ дурникъй у мох хоють, съпаги нада. Смол. Роскошь” (ССГ, 6, 113) .

“Мъхавина — ета места мшарныя. Дем. Городец” (ССГ, 6, 113). “Пойдём у машок зъ грибами. Дем. Сельцо” (ССГ, 6, 114). “Ны мшарых што клюквы, што чарники родить —тьма. Дор. Полибино” (ССГ, 6, 121). “Мшарина — ета балота ни с кочкъми, а роуныя, чистыя, мохъм парошшы. Дор.” (ССГ, 6, 122). “Паедим, бувала, нъ мшаришша. Ярц. Каменка” (ССГ, 6, 122). “На етый мшыни, што зь Дняпром.многа клюквы. Ярц. Бельчевицы” (ССГ, 6, 122). “Ни хади скросъ амшару —зъсасеть. Смол. Сыр-Липки” (ССГ, 1, 74) .

“Карова утопла у в амшарини. Дем. Куминово” (ССГ,1, 74). “Амшарка ета мястина балотливыя. Там растешь мох. Шум. Рязанове” (ССГ, 1, 74) .

В памятниках письменности Смоленского края мы обнаружили сле­ дующие топонимы и микротопонимы: п. Моховатка (15171, 36), Большой Мох (15171, 126), Переезной Мох (15171, 332 об.), Красный Мох (15171, 332 об.), Мох Горелик (15171, 332 об.), Мох Великой ( 15171, 337), Гнило­ зубовский Мох (15171, 347), Мох Ягодник (15171, 347), Мох Журавник (15171, 333 об.), болото Мох (15175, 262 об.), Мох Рогозы (15171, 899 об.), п. Мошки (15176, 238), ручей Имшарной (15175, 318 об.), Мшарной ручей (15175, 318 об.), п. Имховая (15176, 79 об.), п. Подмошица (2/104, 10, 38 об.), д. Амховица, что была пустошь над речкою Амховицею (113/1, 205, 8 об.), болото Маховое (2/104, 41, 17 об.), сц., д. Амховицы (1355/1, 1440, 11), п. Прамошица (там же, 11 об.), д. Замошье (там же, 22 об.), п. Амховая (там же. 22 об.), сц. Амховатка (там же, 45 об.), п. Замошье (там же, 47), п. Под­ мошица (там же, 54), п. Замошица (там же, 54), с. Амховатка (1355/1, 54/1487, 48), д. Замошье (там же, 48 об.), д. Амшарева (1355/1, 1470, 89), д .

Замошкина (там же, 89 об.), д. Замошье (там же, 90), п. Замошня (там же, 90), д. Мшарина (там же, 91), д. Подмошье (там же, 91 об.) .

Очень много топонимов с корнем мох- известно и сейчас: д. Амхо­ ватка, д. Амшара, д. Амшарево, д. Амшарино, д. Амшариново, д. Амшарка, д. Амшарово, д. Амшары, (АТУ, 110), пос. Мох, д. Мохи, д. Большая Мо­ ховатка, д. Малая Моховатка, д. Верхние Моховичи, д. Нижние Моховичи, д. Моховка, д. Мохотино, д. Мошарово, д. Мошевая, д. Мошек, д. Мошенки,пос. Мошки, д. Мошково, (АТУ, 268), д. Замохово, д. Замошенье, д. Замошки, д. Замошье, пос. Замошица, пос. Замшары (АТУ, 191), д. Подмошицы,д. Подмошки, д. Подмошье, д. Подмошица (АТУ, 302), пос. Дани­ ловский Мох (АТУ, 167), д. Красный Мох (АТУ, 229) .

Обратим внимание, что не являются исключением топонимы и мик­ ротопонимы, в которых появляются звуки а, и перед начальными группами согласных: в Большом Имъху (15171, 332 об.), д. Амховицы (113/ 1, 205, 8 об.), сц. Аржевицы ( 54/1487, 48) и др Это не что иное, как отражение в смоленском диалекте белорусской фонетической черты - возникновение протетического гласного перед группой согласных .

В настоящее время слово мох бытует в севернорусских (СРНГ, 18,

308) и смоленских говорах (ССГ). Е. Л. Любимова показала на карте ареал термина мох в топонимии РСФСР, по которому видно, что мох участвует в образовании более 50% всех названий болот на Севере, 25-30% — на Севе­ ро-Западе, 20-25% — в Смоленской и Новгородской областях, 10-15% — в Ленинградской, Калининской, Ярославской, Калужской областях, 4-6% — на территории Белоруссии, 2-3% — в Брянской, Орловской, Тульской, Мо­ сковской, Рязанской областях [Любимова, 168-169] .

Слово мшара всегда было диалектным словом, Даль дает его без указания на территорию распространения (Даль, 2, 252), в настоящее время оно известно смоленским, тверским, ярославским, псковским, костромским говорам (СРНГ, 19, 47). Словари современного русского литературного языка это слово не содержат, но в научной географии употребляется тер­ мин мшары — “сфагновые торфяные болота преимущественно дождевого питания, обычно выпуклой формы” (ЭСГТ, 238) .

Интересным, на наш взгляд, представляется и слово чистик. По данным Словаря смоленских говоров, чистик - “просека, поляна в лесу” (ССГ, 11, 111). Хотя в значении слова не указано на его связь с болотом, но, судя по примерам, можно утверждать, чистик - это заросшее болото, ср.: “За клюквый мы па чистикъм ходили. Ельн. Глинка” (ССГ, 11, 111Синонимичны слову чистик также слова чистина, чища, чищенок .

“Ны чистиных мы виснушки сыбирали. Дух. Верешковичи” (ССГ, 11, 112) .

“Усё ёлки,ёлки, а тут чища. Х.-Ж. Коровякино” (ССГ, 11, 113). “У Лунеуку пъ загуменью пайдеш пряма, патом мима чишшинка, а там дяреуня ви­ дать. Смол. Федюкино” (ССГ, 11, 113) .

Встретилось нам слово чистик в одном из памятников смоленской деловой письменности и в качестве топонима: Мох Чистик (15178, 805) .

Э.М. Мурзаев отмечает Чистик как название болота в Смоленской облас­ ти: “Чистик — большое сфагновое болото, совершенно безлесное” [Мурза­ ев, 617]. Ср. также названия современных смоленских деревень: д. Чистая, д. Чистик, д. Чистики, д. Чистые Луки, д. Чистяки (АТУ, 380) .

Таким образом, местные географические термины, в частности боло­ товедческие, широко отразились в топонимии и микротопонимии Смолен­ щины. Их изучение имеет большое значение для точной и правильной эти­ мологизации собственных названий сел, деревень, наименований других географических объектов как памятников духовной культуры нашего наро­ да .

ЛИТЕРАТУРА

Костючук Л.Я. Словарь смоленских говоров как необходимый ис­ точник сведений о русской народной речи // Слово: внутренняя и внешняя система. Сборник статей по материалам докладов и сообщений междуна­ родной научной конференции (Смоленск, 22-23 ноября 2005 года). Смо­ ленск, 2005 .

Кремень А.С., Махотин Б.А. Геолого-географические термины и их отражение в ойконимии Смоленщины // Слово: внутренняя и внешняя сис­ тема. Сборник статей по материалам докладов и сообщений международной научной конференции (Смоленск, 22-23 ноября 2005 года). Смоленск, 2005 .

Любимова Е.Л. Ландшафтные термины в топонимии Центра // Топо­ нимия Центральной России. М., 1974 .

Матвеев А.К. Значение принципа семантической мотивированности для этимологизации субстратных топонимов // Этимология, 1967. М., 1968 .

Мурзаев Э.М. Словарь народных географических терминов. М., 1984 .

Попов А.И. Географические названия (Введение в топонимику). М.Л., 1965 .

Сороколетов Ф.П., Кузнецова О.Д. Русские диалектные словари конца XIX - начала XX в. как лингвистический источник // История рус­ ского языка и лингвистическое источниковедение. М., 1987 .

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И СОКРАЩЕНИЙ

АТУ - Административно-территориальное устройство Смоленской области: Справочник. М.: Моек, рабочий, 1981 .

Государственный архив Смоленской области (ГАСО)-Смоленск:

Ф. 2/104 - Смоленское губернское правление (дд. № 3, 10, 37, 41) .

Ф. 113/1 - Личный фонд Клетновой Е.Н. (дд. № 205, 210) .

Ф. 114/1 - Фонд Барышниковых ( дд. № 35, 42, 45) .

Пр.-р. кн. Б.-Д. м. - Монастырские приходо-расходные книги. Вып .

1. Книги Павлова Обнорского и Болдина Дорогобужского монастырей .

РИБ,т. 37. Л., 1924 .

Российский государственный архив древних актов (РГАДА) Москва:

дд. № 15166, 15170, 15171, 15172, 15174, 15175, 15176, 15177 - Ф .

(фонд) 1209/2 - Поместный приказ, опись 2 Ф. 1355/1 - Экономические примечания к планам Генерального ме­ жевания (Смоленская губерния - 1776-1779 гг.) (дд. 1440, 1470, 54/1487)ЭСГТ - Энциклопедический словарь географических терминов / Гл. ред. С.В. Калесник. М.: Советская энциклопедия, 1968 .

–  –  –

КОМПОНЕНТ СМЫСЛОВОГО БЛОКА «ВОДА» {Р У Ч Е Й -К Л Ю Ч КОЛОДЕЗЬ - РОДНИК) В НИЖЕГОРОДСКОЙ

МИКРОТОПОНИМИИ

Микротопонимия как компонент региональной языковой картины мира представляет объектную заполненность пространства, отображает предметную, природно-биологическую область бытия сельского жителя через ментальный процесс осмысления, осознания в сфере социального и духовного бытия, включающего и ценностные параметры, установки, то есть, являясь средством презентации «окультуренного мировосприятия, мироосознания» [Телия, 679], она выражает знания о мире .

Окско-волжско-сурская микротопонимия дает ландшафтную карти­ ну региона как часть историко-культурной зоны. Так, в соответствии с ха­ рактером ландшафта в ней наиболее разработанными являются парадигмы наименований объектов отрицательного рельефа (оврагов, низин). Она от­ ражает характерные для региона почвы, растительной и животный мир .

Объемно представлен в ней антропогенный ландшафт, связанный с хозяй­ ственной, трудовой деятельностью человека (поля, дороги, участки леса, луга, пруды, копаные колодцы, улицы села и т.д.). В целом в названной микротопонимии, как, впрочем, и в топонимии других регионов [см., на­ пример: Дмитриева, 124], основными (первичными бытийными и ценност­ ными) являются смысловые блоки вода, земля, лес. Именно в их пределах заключены наименования природных (геогенных) и антропогенных объек­ тов. С этими наблюдениями перекликается мнение о том, что разнообразие природных условий Нижегородского края отразилось в названиях «местно­ стей, урочищ и особенно рек и населенных пунктов» [Трубе, 138] .

Названные блоки являются составными компонентами топонимиче­ ской картины мира - общерусской и региональной. Региональным предста­ ет языковое воплощение этих блоков, их объем .

Организующим центром, основой микротопонимии в ее отношении к окружающему миру является географическая терминология. Задейство­ ванные в нашей микротопонимии географические термины разнообразны в смысловом отношении: орографические, гидрографические, геоботанические, экономико-географические (производственные, сельскохозяйствен­ ные, транспортные), а также другие. [Ср.: Жучкевич, 138-145] .



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
Похожие работы:

«Евразийское B1 (19) (11) (13) патентное ведомство ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ЕВРАЗИЙСКОМУ ПАТЕНТУ (12) (45) (51) Int. Cl. D21C 9/14 (2006.01) Дата публикации 2010.08.30 и выдачи патента: (21) 200970367 Номер заявки: (22) 2007.09.06 Дата подачи: ОТБЕЛИВАНИЕ ЦЕЛЛЮЛОЗЫ (54) ЕР-A1-...»

«10. Семиотический анализ исторического текста Многослойность нарратива: "История России с древнейших времен" С.М. Соловьева Особенности языка исторических исследований у нас мало изучены, а ведь это огромный пласт науч...»

«Российский государственный гуманитарный университет Russian State University for the Humanities RGGU BULLETIN № 12/08 Scientific monthly History / Studia classica et mediaevalia series Kentavr/ Centaurus Studia classica et mediaevalia №5 Moscow 2008 ВЕСТНИК РГГУ № 12/08 Ежемесячный научный журнал Серия "История / Studia classica et mediaevali...»

«Российская академия наук Социологический институт Леонтьевский центр Европейский университет в СПб Санкт-Петербургская ассоциация социологов (СПАС) V Социологические чтения Памяти Валерия Борисовича Голофаста Социология вчера, сегодня, завтра Санкт-Петербург УДК316 ББК60.5 Сборник подготовлен О. Б. Божковым. Социология вчера, сегодня, завтра. V...»

«Т Р У Ф А Н О В Сергей Николаевич КОНЦЕПЦИЯ САМОСОЗНАНИЯ В ФИЛОСОФСКОЙ СИСТЕМЕ Г.В.Ф. ГЕГЕЛЯ Специальность 09.00.03 История философии АВТОРЕФЕРАТ Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук Научный руководитель: доктор педагогических наук, профессор, академик Российской академии обра...»

«ББК 84(2РОС) Л 69 Дизайн обложки Елена Кожевец Логачева Т. М. Л 69 Рожденная в СССР. — Харьков: Майдан, 2012. — 370 с. ISBN Эта книга написана журналистом. Человек, посвятивший себя журналистике, по сути, пишет собственную Исто...»

«КУРЦЕВ Илья Андреевич ПРОБЛЕМЫ РЕАЛИЗАЦИИ ОХРАНИТЕЛЬНОЙ ФУНКЦИИ ПРАВА Специальность: 12.00.01 теория и история права и государства; история учений о праве и государстве Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук 1Э Краснодар 2008 Работа выполнен...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ им. Н. Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ Г. А. КОМАРОВА ОПЫТ ИНТЕГРАЦИИ: междисциплинарное взаимодействие этнографии и этносоциологии МОСКВА 2012 Работа выполнена при поддержке РГНФ в рамках проекта № 10-01-00105а Рецензенты: Член-корр. РАН Ю....»

«1 КАЛИНИНГРАД – КЁНИГСБЕРГ: архитектура советского и постсоветского периодов (конец первой половины XX – начало XXI вв.) С послевоенным геополитическим переустройством Европы и появлением на карте мира "темы Калининграда" более полув...»

«Туристическому клубу "Азимут" лет "Азимут" вчера и сегодня Клуб туристов "Азимут" был создан в 50-е годы двадцатого века в Сельцовской средней школе. Созданию клуба предшествовала активная работа туристических кружков "Рюкзачок", и "Бивак". Основателем и руководителем клуба "Азимут" была учи...»

«Шентюрк Нермие Российско-турецкие культурные связи в условиях современных межцивилизационных отношений Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук Специальность 07.00.15 – История международных отношений и внешней...»

«№3, май 2018 www.kja.ru 2 ОТКРЫТОЕ НЕБО КОРПОРАТИВНАЯ ГАЗЕТА КОРПОРАТИВНОЕ РАЗВИТИЕ Вместе с обновлением инфраструктуры повышается внимание к эффективности и комфорту работы НОВЫЙ ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ ФИРМЕННЫЙ РЕКОРДЫ СТИЛЬ 20-й месяц роста пассажиропотока Обновление визуальной концепции аэропорта 2 | ОТКРЫТОЕ НОВОСТИ АЭ...»

«А.И.Фефилов Притча о Зайце и Ежике Каждый год, вот уже на протяжении двадцати лет, я посвящаю студентов немецкого отделения, начинающих изучать курс по теории перевода, в переводчики. Процедура эта занимает всего полтора часа. Студенты должны перевести известную сказку братьев Гримм Заяц и ёж, н...»

«ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 155 ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ 2009. Вып. 3 Т.И. Печерская ОТЗЫВ О ДИССЕРТАЦИИ Т.В. ЗВЕРЕВОЙ "ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ СЛОВА И ПРОСТРАНСТВА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ ХVIII ВЕКА" НА СОИСКАНИЕ УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ ДОКТОРА ФИЛОЛОГИЧЕ...»

«Сергей Зайцев Проблемы марксистской теории Часть 1 Проблемы марксистской теории. Часть 1 Содержание Глава 1. К вопросу об эволюции экономического учения Маркса 1.Философские основания марксизма. Причины исторического развития Убеждения...»

«Нора Робертс Ночной дым Серия "Ночные истории", книга 4 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2977605 Нора Робертс. Ночной дым: Центрполиграф; Москва; 2011 ISBN 978-5-227-03145-7 Оригинал: NoraRoberts, “Night Smoke” Перевод: Л. А. Игоревский Аннотация Натали Флетчер – типичная бизнес-леди, наследница...»

«Священник Георгий Кочетков: "Нам нужно поститься и каяться и в этот день" Проповедь Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Братья и сестры, христиане! Сегодня мы празднуем день памяти Всех святых Российских, а если всех святых, то значит, не только всех ведомых в России святых, но и всех неведомых. Исто...»

«Irina Skoropanowa Литературные маски Иосифа Бродского Polilog. Studia Neofilologiczne nr 3, 115-121 P o l i l o g. S t u di a N e o f i l o l o g i c z n e n r 3 • 2013 Irina Skoropanowa Biaoruski Uniwersytet Pastwowy Misk, Biaoru ЛИТЕРАТУРНЫЕ МАСКИ ИОСИФА БРОДСКОГО Ключевые слова: литературная маска, "римлянин",...»

«Антонова Наталья Леонидовна СТАНОВЛЕНИЕ, ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ И РАЗВИТИЕ СОЦИАЛЬНОЙ ПРАКТИКИ ОБЯЗАТЕЛЬНОГО МЕДИЦИНСКОГО СТРАХОВАНИЯ В РОССИИ Специальность 22.00.04 – Социальная структура, социальные институты и процессы АВТОРЕФЕРАТ диссерта...»

«КОНСУЛЬТАЦИЯ ДЛЯ ВОСПИТАТЕЛЕЙ ИГРЫ ДЛЯ РАЗВИТИЯ МЕЛКОЙ МОТОРИКИ РУК С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ НЕСТАНДАРТНОГО ОБОРУДОВАНИЯ Еремина Е.Н., Данилова Н.Н., воспитатели МБДОУ ДС № 10 Истоки способностей и даро...»

«SPARKLING WINES ИГРИСТОЕ ВИНО ESPANJA – ИСПАНИЯ бутылка 10 cl CASTILLO PERELADA BRUT RESERVA CAVA, 7€ 49 € CATALONIA (Macabeo, Xarel-lo, Parellada) Игристое вино превосходно подойдет в качестве аперитива и составит хорошую пару закускам и легким салатам. PROSECCO ITALIA – ИТАЛИЯ CIELO E TERRA PROS...»

«В серии СОВ. секретно А. Первушин "ОККУЛЬТНЫЕ ВОЙНЫ НКВД И СС" Ю. Кузнец "ТЕГЕРАН-43" А. Широкорад "ТАЙНЫ РУССКОЙ АРТИЛЛЕРИИ" В. Кочик "РЕЗИДЕНТЫ ГРУ" А. Широкорад "ОГНЕННЫЙ МЕЧ РУССКОГО ФЛОТА" Александр Широкорад Москва "Яуза" "ЭКСМО" ББК 68.514 Ш87 Оф...»

«Праведник мира – Вариан Фрай Илья Басс Нападением Германии на Польшу 1-2 сентября 1939 года началась вторая мировая война. Франция и Англия, связанные с Польшей договором о дружбе и взаимопомощи, немедленно объявили войну Германии. Однако первые 9 месяцев никаких военных дейст...»

«Виктор Алымов Лекции по Исторической Литургике Содержание: Введение в Историческую Литургику.1. Предмет и Метод. 2. Структура Богослужения. 3. Освящение Времени. 4 . Литургическое Время и Литургический Образ. Ветхозаветные Корни. Основные Этапы Ветхого Завета. 1. От Ноя до Авраама. 2. От Авраама до Моисея. 3....»

«АВИЛКИН АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ СОВЕТСКО-ФИНЛЯНДСКАЯ ВОЙНА 1939-1940 ГГ. В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ Специальность 07.00.09 – Историография, источниковедение и методы исторического исследования Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук Москва – 2010 Диссертация вып...»






 
2018 www.new.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание документов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.